Это прозвучало слишком тихо, слишком поощрительно. Так предательски, что румянец сошел с лица. Эйлин готова была провалиться сквозь землю. Открыв глаза, она хотела встать, но снова услышала его глубокий голос.
Голос, от которого мурашки побежали по спине.
- Как ты провела свой день?
Господи, зачем он это говорит? Зачем всё это делает?
Проведя самый невероятный день своей жизни, Сэмюель даже подумать не мог, чем он мог закончиться. День еще не закончился, а он уже был ошеломлен настолько, что сердце едва не вырвалось из груди. Сэмюель был уверен, что сегодня она больше не заговорит с ним, ведь знал, что она почти весь вечер провела в этой комнате. Прячась от него. И когда он пришел к ней, мучимый жгучей тоской по ней, она не только впустила его.
Господи, она совершенно точно вспомнила строчку из письма, который он послал ей! Письма… Он все время думал о том, что с ними сталось. С горечью был вынужден признать, что она скорее всего после того случая избавилась от них. И он заслужил это. Ему могло быть ужасно больно сознавать это. Если бы она не процитировала его любимое выражение. Будто помнила, не забыла… Она потрясла его до глубины души, потрясла так, что он уже не смог бы забыть этого. Боже, неужели она испытывала то же самое, когда он напоминал ей о щенка и обо всех тех мелочах, которые она упоминала в письмах? Должно быть так и было, только потом в глазах ее затаился страх того, что она невольно выдала себя. Но даже эта небольшая фраза едва не вскружила ему голову, потому что… это означало, что его письма были ей дороги так же, как и ее письма ему.
С трудом борясь с всё еще бродившим в теле потрясением, Сэмюель продолжал массировать хрупкие плечи, наконец, осознав, что с ней не так. У нее болела шея. И не удивительно, потому что он заставил ее всю ночь спать на своей груди в одной позе. Вот почему она не смотрела на него, когда они шли домой. Вот, почему она сама пыталась унять боль в шее, касаясь себя пальцами, когда он вошел сюда.
В нежно розовом платье с длинными рукавами она выглядела такой хрупкой, такой до боли притягательной и почти нереальной, что на одно короткое мгновение он подумал о том, что это одно из тех видений, которые посещали его в прошлом.
Но она была настоящей. До дрожи настоящий. И невыносимо близкой.
- Хорошо… – послышался наконец ее ответ.
Сэмюель не переставал массировать плечи, чувствуя, как постепенно она расслабляется.
- Чем ты занималась?
Он снова провел большими пальцами по тонкому позвоночнику. Она вздрогнула и еще немного подалась назад, откинув голову назад.
- Занималась… – Глаза ее были закрыты, губы полуоткрыты. Она дышала глубоко и выглядела сейчас такой потрясающей, что он с трудом удержался от того, чтобы не приникнуть к ней. – Занималась делами… Навещала подруг.
- Давно ты с ними дружишь?
- С тех пор, как приехала сюда.
Он перевел дыхание, с трудом оторвав взгляд от ее губ.
- Чем еще ты занималась?
Она снова вздрогнула, но и тогда не открыла глаза. Сэм внезапно понял, что если она откроет глаза, он просто потеряет голову.
- Мы с миссис Джонсон пришли к заключению, что нужно сменить портьеры в библиотеке. Они совсем износились. Это… можно?..
Сэмюель чуть подался вперед.
- Можно.
«Тебе можно всё, что угодно…»
Она была так близка. Он мог бы податься еще немного вперед, наклониться и коснуться губами ее губ, этой восхитительной кожи в изгибе шеи, мог вдохнуть наконец ее неповторимый аромат и утонуть в ней. Он чувствовал не только бархатистость ее кожи, но и то, как она дрожала. Позволяла ему касаться себя после того, что они пережили во флигеле. Да, было бы так легко коснуться ее сейчас, но он не посмел. Потому что знал, что поддавшись минутному порыву, он сделает стены, стоявшие между ними, просто непреодолимыми. Она не простит ему этого, а он не собирался воспользоваться возникшей слабость. Она сама не понимала, что была его главной слабостью в жизни. Сэмюель благоговел при мысли о том, что ее тянуло к нему так же, как и его к ней. Поэтому он не хотел, чтобы потом она смотрела на него с сожалением. Чтобы сожалела о том, что они разделили друг с другом. Во флигеле это было волшебно, и он сожалел лишь о том, что зацеловал не все ее тело. Каждая минута с ней была дороже всего золота на свете. Он не мог так рисковать, не хотел отдалить ее от себя еще больше.