К Черепову подходит высокий тощий мужчина в шапке с висящими собачьими ушами. Глаза в прожилках крови горят мрачным ожесточением.
— Сержант, — хрипит он, — ты мне скажи: когда с наших улиц и площадей сотрут черные имена душегубов?.. Скажи ты мне, сержант, — кричит безумный мужчина, — когда отменят статью об очернительстве партии? Кто мне вернет мои восемь лет? Зачем ты эту форму носишь, сержант?
— Гражданин! Что вам надо? Кто вы такой? — обрывает Черепов нелепую агрессию с неба свалившегося психа.
— Кто я такой?.. Микроб я. Понял? Вирус. Поймай! Попробуй! Охранничек! Стрельни в белый свет, как в копеечку. Не промахнешься!..
Черепов озирается. Никого. Мост тонет в угрюмом тумане, зарешеченном черными полосами дождя.
«Убить микроб — это не подвиг. Это обыкновенное дело, — думает Черепов. — А микроб, он везде. Что такое человек? Вирус жизни, неутолимость преступлений против порядка природы…»
Сержант расстегивает кобуру, вынимает пистолет, сдвигает флажок предохранителя, лязгает затвором и, наставив ствол в злорадствующий в его омраченной голове вирус жизни, стреляет себе в мозг.
ОДНА НОЧЬ
Я шел и шел. Ноги расползались и чавкали, с трудом влача налипший груз земляной грязи. Кругом было мрачное картофельное поле, перепаханное тракторами. Валялись поломанные ящики. Совсем стало темнеть, и в сумерках посыпался мелкий противный дождь. Я тяжело дышал, еле тащился. Но небо впереди уже широко освещалось, как розоватый пепел. Город! Густые огоньки большого человеческого общежития оживили меня своим теплым манящим мерцанием. Я сел на ящик, отдышался, сбил с башмаков тяжелые глиняные галоши. И пошел дальше бодрее.
Когда я, наконец, выбрался из мрачной пучины поля на залитый светом городской асфальт, прочный, гладкий, блестящий, словно алмаз — ноги мои будто сами по себе окрылились удивительной легкостью и отвагой, и я полетел по улице, как греческий бог, обутый в крылатую обувь. Но легкость тела меня обманывала. Через несколько минут мне захотелось прилечь на кровать где-нибудь в теплой сухой комнате и спать, спать, спать… Все-таки я очень устал.
Передо мной открылась площадь. На площади возвышалась колоссальная арка триумфальных ворот, воздвигнутых когда-то городом в честь легендарной победы отечественного воинства. Тут когда-то торжественно проходили при криках ура боевые, пахнущие порохом колонны. Грозовели знамена… Сверху ворота были украшены конями и воинами в древних доспехах. Металл отливал угрюмой многовековой зеленью.
Когда я вступил под арку, густо затушеванную темнотой, меня остановил внезапный, как укол, луч фонарика. Два усача ледяными немигающими глазами разглядывали мой облик. На их касках поблескивали эмблемы власти. Они были в форменных плащах цвета октябрьской ночи, их уродливые, как тумбы, сапоги были забрызганы грязью. Сбоку у каждого рельефно фигурировал пистолет в кобуре, с плеча свешивалась на ремешке рация, в руке покачивалась черная, как головня, резиновая дубинка. Патруль.
— Тебя-то нам и надо! — сказал приземистый и сиплый. — Паспорт есть?
Я растерялся и судорожно подал ему из внутреннего кармана книжицу в кожаном переплете.
Приземистый развернул, осветил фонариком.
— А парень-то с юмором, — просипел он, обращаясь к своему длинному собрату. — Что это? — помахал он книжкой с золоченым крестом у меня под носом.
— Это евангелие… — ответил я.
— Ты что, поп, что ли?
— Да нет, я так… Я, видите ли, в каком-то смысле посланец…
— И кто же тебя к нам послал?
— Он…
— А! Он, значит. Ну что ж, и то хлеб. Как говорится, что бог послал. Только вот не послать ли тебя к нему обратно в зад? А? Прямым ходом. Как ты думаешь?
Тут вступил в разговор длинный:
— Что ты его пропагандируешь, Харченко. Ему что в лоб, что по лбу.
— Ну, тогда разоблачайся, — приказал мне Харченко.
Я попытался возражать, но он угрожающе поднял надо мной дубинку:
— Поговори у меня, мозги вышибу! Чтоб ни одной тряпки на тебе не болталось! Все сымай! Понял?
Я стал стаскивать с себя куртку, рубашку, брюки. У башмаков никак не развязывались шнурки… Длинный брал у меня одежду, тщательно шарил пальцами и бросал в кучу у моих ног. Из куртки он вытянул мой кошелек с небольшой суммой денег, три рубля бумажкой и медная мелочь…
— А, ворюга, карманник! — радостно воскликнул длинный, пряча вещественную улику себе за пазуху. — Признавайся, где кошелёк срезал?