Козлович приостановился, повертел в руках предложенный Сидориным список.
— А кто тебе сказал, что это рота? — вдруг проговорил он. — Ну-ну, не пугайся. Я тебе скажу больше: это совсем и не рота…
— А что же это? — тихим голосом, вытаращив рачьи глаза, спросил Сидорин.
— Это не рота, — повторил Козлович. — Это отряд врага. Заслан сюда для диверсионных целей. Под наших замаскировались, сволочи!
Козлович вернул листок ошарашенному старшине и покинул помещение, сопровождаемый караульной командой. Старшина последовал за ними.
Чохов откинул с головы одеяло, оглянулся. Никого. Дневальный и тот оставил свой ответственный пост и куда-то исчез.
Кутько спал мертвецки, раскрыв широкую амбразуру ротовой полости. Не пошевелится, если бы даже сыграла ему сейчас подъем, гаркнув в самое ухо, труба страшного суда.
Пружинисто спрыгнув, Чохов не стал мешкать. У Кутько воинский билет. Поменяться шинелями…
Лес. Великаны-ели, на лапах примерзли куски снежного сала. Протягивали голодному Чехову. С трудом выдернул ногу, снег набился в сапог. Озирался: куда дальше?
Раздвинул хвойный шатер: перед ним Фальба и два солдата на лыжах, с автоматами.
ПОИСКИ
— Эй, солдат, просыпайся! Ленинград!
Живцов посмотрел: вагон пуст. Надо выбираться.
Декабрь, до рассвета часа три. Промозгло, платформа. Финляндский вокзал. Пассажиры схлынули за музейный паровозик в стекле на перроне. Город там?..
Живцов провел ладонью по щеке — наждак, суточная небритость. Сплюнуть нечем — сухота. Пузырь разрывается. На плечах — лычки, младший сержант. Письмо, адрес, ну ладно. Платформа качнулась, поползла, Живцов, приободрясь, отталкивал ее каблуками, и она покорно уплывала за спину, сокращая неизвестность. Кончилась, уперлась в протяженный короб вокзала.
В зале стоял монументальный гул толпы. Не выветренный за ночь. Зал был пустынен. По его диагонали двигалась коренастая мужская фигура в распахнутом пальто. Двигалась к окошечку кассы с задернутой белой шторкой. Подошел и требовательно застучал по стеклу костистым согнутым пальцем. Завешенное окошко безответно. Человек, опустив большую, плешивую голову, что-то бормоча, пошел прочь. Смятая кепка в руке. Калмыцкие скулы, бородка.
Живцов стал озираться в поисках буквы «М».
У газетного киоска: валенки в галошах, ватные штаны, ватник, рыжая шапка-ушанка, ящик на ремне, ледоруб.
— Рыбак, где тут?..
Ловец рыб, примерзший к газетному киоску, вздрогнул. Улыбка взволновала лицо.
— Идем, покажу! Отслужил, парень?
Живцов кивнул.
— Припозднился, пехотинец. У комроты в черном списке? — рыбак засмеялся, показав прокуренные зубы.
Живцов вернулся через пять минут легкой походкой. Рыбак поджидал у выхода.
— Куда теперь, гвардеец?
— Туда. — Живцов неопределенно мотнул головой в сторону города.
— Родня, знакомые?
Из мятой пачки рыбака Живцов выудил папиросу, прикурил, всосал глубокую затяжку.
— Навещу кой-кого. — Следил за воздушной табачной струйкой. Туман.
Рыбак придвинулся, глаза горели. Бесцеремонно хлопнул Живцова по плечу:
— Обогреемся, солдат! У меня в ящике полный набор. Не могу один…
Живцов отстранил пропахшую рыбой руку.
— В другой раз. У меня адрес…
Рыбак, разочарованный, словно у него сорвался с крючка лещ или окунь, мрачно взглянул на протянутый конверт:
— Двадцать восьмой автобус. Остановка — как выйдешь с вокзала. И до кольца.
Площадь, огни, убеленный снежком чугунный коренастый памятник. Кучка людей у автобусной остановки. Правый карман шинели отягощает цилиндрическая штуковина с ручкой. В левом — монетка. Вся наличность. То, что было, ушло за один вечер.
Возник откуда-то сбоку, из темноты, силуэт: Людовоз. Раскрыл скрипучие дверцы.
Народу, мужчины-женщины, невыспанное, бесполое. Трудяги. Живцов стоял, стиснутый, на задней площадке. Во льду окно. Лунка. Приложить глаз: цепочка мутных огней.
Шофер объявлял остановки. Арсенальная набережная — как арестантская. Правый карман оттопыривается.
Кольцо. Три человека пропали — подхваченные ветром снежинки. И спросить не успел… Озирался. Ревущее шоссе, улица — в сумеречную даль. Адрес на конверте: улица Т…
Дома из блоков, стандарт, десять этажей стекла, бетона. Таблички с номерами. Рассвет едва начинался.
Машина-чистильщик, опустив железную челюсть, убирала снег с дороги. Другая машина, гребя лапами, нагружала ползущий вверх конвейер, и снег сыпался грязной струйкой в кузов грузовика. Живцов стал кричать чудовищам: далеко ли дом такой-то? Но в кабинах угрюмые шоферы ничего не слышали.