Опять на площадку нижнего этажа. Бачок отбросов, с ручками, с крышкой. Скинул крышку ударом ноги. В груде картофельных очисток, на дне, полбуханки мерзлого, как камень, хлеба. Обтерев, остервенело грыз. На, жри! — обращаясь к животу. И — все! И — на вокзал!
Грузчики на Московском вокзале везли телеги с чемоданами. В зале ожидания, в толпе, мелькнуло распахнутое пальто, кепка, скулы, бородка. Так ему и не уехать из этого города, не вырваться из заколдованных кругов-каналов, не достучаться до билета. Вот и рыбак, в ватных штанах, ящик у него на ремне, старый знакомец. Какую рыбу он на вокзалах ловит? Солдат он ловит и в ящик свой складывает. А потом везет в отделение милиции и жарит там солдат на сковороде, как корюшку. Потому что это и не рыбак вовсе, а переодетый мент.
Живцов подошел к окошку воинской кассы:
— Ни гроша, требование только до Ленинграда. Думал, совсем останусь, а теперь передумал. Домой надо. Дома ждут, не дождутся.
— Деньги — или документ на проезд, — отвечала недосягаемая для нелепых доводов кассирша. — К коменданту иди, ему и объясняй.
Ответ оскорбил.
— Дай билет! Хоть куда-нибудь дай! Хоть на Камчатку! Ты, змеюга очкастая! Перед тобой защитник отечества, голодный, нищий, без копейки в кармане…
Но огражденную бронебойным стеклом кассиршу крик не пронимал.
— Документ, — невозмутимо твердила она. — Требование на проезд. Или деньги давай. Я, что ли, за тебя платить буду? За каждого комиссованного психа раскошеливаться — никакой получки не хватит.
К кассе приблизился полковник в высокой каракулевой папахе. Полные полковничьи щеки малиновели от возмущения.
— Сержант, прекратить безобразие! — строго осек он Живцова. Живцов посмотрел на крупнозвездного армейского чина.
— Ты-то что лезешь? Напялил папаху, так думаешь — орел. А ты индюк. Штабной индюк и больше ничего. Понял?
Полковник был до того изумлен, что краска сбежала с его щек, как смытая.
— Пьяный ты, что ли? — пожав плечами, он огляделся в поисках помощи.
Живцов плюнул пол ноги начальству.
— Патруль, сюда! — зычно гаркнул полковник показавшемуся в конце зала офицеру с нагрудной бляхой в сопровождении двух солдат в повязках.
Начальник патруля, молодцеватый, перетянутый ремнями старлей, подошел, козырнул.
— Лейтенант, разберитесь. Учинил хулиганство. Оскорбляет старшего по званию. Черт знает что! По-моему, у него белая горячка.
— Есть, товарищ полковник. Разберемся, — еще раз козырнул старлей. — Сержант, покажите документы!
Криво усмехаясь, Живцов стал расстегивать пуговицу шинели. Два курносых патрульных солдата с тесаками на боку смотрели, скрывая сочувствие.
Старлей полистал воинский билет, протянул обратно.
— Уволен в запас, так и распоясаться можно? И небрит, и вид неряшливый. Придется тебя в комендатуру. Идем.
— А какой у меня может быть вид? Вторые сутки ничего во рту. В помойных баках роюсь!
— Что ж, у тебя совсем денег нет? — спросил полковник.
— Домой не добраться. А тут у меня никого, — вяло, погасшим голосом ответил Живцов.
— Сколько? Этого хватит? — полковник протянул пачку. — И отпустите его, лейтенант. Отпустите. Я не в претензии.
Живцов остался один у кассы, но покупать билет не спешил. В задумчивости сунул руку в карман, стиснул ручку гранаты.
Часы на столбе: до половины восьмого пятнадцать минут. Площадь. По верху здания, будто фриз, бежали огненные буквы, реклама фильма.
Переполненный автобус. Шофер отказывался двигаться, пока не освободят дверцы. С задней площадки свешивалась многорукая, галдящая гирлянда. Живцов ухватился за штанги, понатужился, грудью вдавил людей внутрь.
У «Астории» он был ровно в половине восьмого, секунда в секунду. Он увидел это время на здании с флагом, засветившиеся и погасшие цифры. Швейцар торчал за стеклом, красуясь золотой фуражкой. Вестибюль, люди ходящие и сидящие, ничего особенного.
Подъехала машина. Из кабины выбрались, лопоча не по-русски. Финны? Живцов опять посмотрел на часы на здании: без четверти восемь. Пустое ожидание. Направился в сторону собора. Улица, еще одна. Свернул.
Живцов увидел: дом в дырах окон, в капремонте. Двое и Дарья. Взяв за локти, вели ее к дому. Оглянулась, ища спасения. Толпа текла по тротуару: восковые, с закрытыми веками, лица слепых.
Живцов рванулся на ту сторону улицы, но ему преградил дорогу рой устремленных на зеленый свет семафора машин. Машины шли плотно, проскочить между ними — никак. Сталь, стекло, резина. Сердце Живцова стучало.