Бросаю на него полный злости взгляд, озадаченная таким ответом.
– Ты наглый.
– У тебя проблемы.
Я отодвигаюсь на его коленях:
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю. Он меня предупреждает?
– Давай поговорим про вчерашний вечер, – он предлагает, так, как будто мы собираемся обсудить, куда пойти обедать. Я тут же настораживаюсь, и то, что я прижимаюсь к его груди и прячу лицо в изгибе его шеи – явный тому признак.
– Мы уже говорили об этом.
– Не совсем. Я так ничего и не узнал о твоем безрассудном поведении, Ливи, и от этого мне немного некомфортно, – он отрывает меня от своей груди и удерживает на месте. – Когда я с тобой разговариваю, ты смотришь на меня.
Держу голову опущенной:
– Я не хочу с тобой разговаривать.
– Не прокатит, – он передвигается, устраиваясь удобнее. – Объяснись.
– Я напилась, все, – я не специально, но, стиснув зубы, смотрю на него раздраженным взглядом. – И прекрати разговаривать со мной, как будто я нашкодивший ребёнок.
– Тогда не веди себя так, – он совершенно серьезен. Я в шоке.
– Знаешь что? – я отталкиваюсь и вылезаю из ванной, а он не делает ничего, чтобы меня остановить. Он просто ложится обратно, расслабленный и совершенно не впечатленный моей маленькой истерикой. – Ты может и заставляешь меня чувствовать себя потрясающе, говоришь красивые слова, занимаясь со мной любовью, только когда ты ведешь себя вот так, весь…весь…весь…
– Весь какой, Ливи?
– Ты лицемерный придурок! – кричу в отчаянии.
Его это совсем не трогает.
– Скажи, почему ты исчезала. Где ты была?
От его требовательных вопросов ярость только усиливается…и отчаяние.
– Ты сказал, что никогда не заставишь меня делать то, чего я не хочу.
– То, что, я знаю, не хочешь. Я вижу, как что-то тяготит мою сладкую девочку, – Миллер дотрагивается до меня рукой. – Позволь мне облегчить это.
Несколько секунд смотрю на его руку, в голове проносится только одна тревожная мысль. Он снова оставит меня, если я когда-нибудь расскажу.
– Ты не сможешь, – разворачиваюсь и ухожу босиком. Я не могу это выдержать. Миллер Харт словно поездка на американских горках, бросает меня из неописуемого наслаждения в несказанную ярость, от уверенности к робости и нервозности, из искренней радости в мучительную боль. У меня неизменно два пути, и хоть я прекрасно помню свои чувства, когда он оставил меня в прошлый раз, отчаяние хотя бы было закономерным. По крайней мере, я знала, где находилась. В этот раз решать буду я.
Мокрая и замерзшая, я открываю нижний ящик комода и забираю свои трусики, сумку и туфли, после чего спешу в его гардеробную и хватаю первую попавшуюся рубашку, до которой дотягиваюсь, набрасываю ее на плечи и ставлю на пол туфли. Надев белье и натянув туфли, срываюсь, пробегая по спальне, коридору и гостиной, отчаянно скрываясь от его давящих вопросов и осуждающего тона. Я понимаю, что вела себя безрассудно прошлой ночью. Моих ошибок более чем достаточно, но ни одна из них не является такой масштабной, как мужчина, которого я только что оставила в ванной. Не знаю, о чем я только думала. Он не поймет.
Рванув к входной двери, начинаю успокаиваться, как только рука соприкасается с дверной ручкой. Только я не могу повернуть ее. Дверь не заперта, я могу уйти, если захочу, но вот мышцы игнорируют приказ мозга открыть дверь. И все потому, что мозг посылает более сильную команду вернуться и заставить его понять.
Смотрю на свою ладонь, мысленно желая, чтобы она повернула ручку. Но она не поворачивает. И не повернет. Прислоняюсь лбом к блестящей поверхности черной двери, глаза зажмурены, пока я борюсь с противоречивыми командами в голове и в отчаянии переминаюсь с ноги на ногу. Я не могу уйти. Мое тело и голова не готовы переступить через этот порог и оставить позади единственного мужчину, с которым я когда-либо была связана. Я не позволяла этому случиться. Это было непреодолимо.
Разворачиваюсь, спиной прижимаясь к двери, и смотрю на Миллера. Он стоит, тихо наблюдая за мной, абсолютно обнаженный и полностью мокрый.
– Ты не можешь уйти, так ведь?
– Не могу, – всхлипываю я, ноги становятся слабыми, так же, как и мое влюбленное сердце, и отказываются дальше держать меня, так что я сползаю вниз по двери до тех пор, пока пятая точка не соприкасается с полом. Злость превращается в слезы, и я беззвучно плачу, последняя защита испарилась. Позволяю безысходности утекать сквозь пальцы, а последняя стена ломается под пристальным взглядом сбитого с толку Миллера Харта. Проходит как будто вечность, хотя на самом деле всего несколько секунд, после которых он поднимает меня с пола и несет обратно в свою постель. Он ничего не говорит. Садится на край, снимает с меня туфли и трусики, стягивает с моих плеч и рук свою рубашку, в то же время тянется ко мне и целует щеку.
– Не плачь, сладкая, – шепчет Миллер, швыряет рубашку на пол, что так на него не похоже, и опускает меня на постель. – Пожалуйста, не плачь.
Его просьба имеет обратный эффект, и еще больше слез бежит, его обнаженный торс становится таким же мокрым, как и мое лицо, так как он прижимает меня к себе, ласково целую в макушку тут и там, умиротворяющее мурлыча. Я начинаю успокаиваться, и всхлипы стихают в его тепле, пока он меня держит, тихий шепот его голоса заполняет мои уши.
– Я не сладкая девочка, – шепчу ему в грудь. – Ты продолжаешь называть меня так, хотя не должен.
Мурлыканье стихает, исчезают ласковые поцелуи в макушку. Он задумался над моими словами.
– Ты очень даже сладкая… женщина, Ливи.
– Это совсем не имеет отношения к «девочке», – шепчу я. – Меня больше беспокоит часть про «сладкую», – чувствую, как он едва заметно напрягается, прежде чем оторвать меня от своей груди. Мы разговариваем, он хочет зрительного контакта, и, получив его, подушечками больших пальцев вытирает мои мокрые щеки, и смотрит на меня полным жалости взглядом. Я не хочу жалости. Не заслуживаю ее.
– Ты моя сладкая девочка.
– Ошибаешься.
– Нет, ты моя, Ливи, – настаивает он, практически выказывая раздражение.
– Я не об этом, – вздыхаю, опуская взгляд, но вскоре снова поднимаю его, когда он опускает руку с моей щеки к шее, и приподнимает голову.
– Конкретизируй.
– Я хочу быть твоей, – шепчу, и он улыбается. Дарит мне свою редкую, красивую улыбку, сердце наполняется радостью всего на секунду, но потом я вспоминаю, о чем будет идти разговор. – Я действительно хочу быть твоей.
– Рад, что мы это выяснили, – он прикасается ко мне губами, осторожно целуя. – Только в этом вопросе, правда, у тебя нет выбора.
– Знаю, – я соглашаюсь, понимая, что это не только из-за слов Миллера. Я пыталась уйти, но не смогла. Правда пыталась.
– Послушай меня, – говорит он, садясь и перетаскивая меня к себе на колени. – Я не должен был на тебя давить. Говорил, что никогда не заставлю тебя делать то, что, я знаю, ты делать не хочешь. Так будет всегда, только, пожалуйста, знай, ты зря боишься, что хоть что-то может изменить мое отношение к моей сладкой девочке.
– Что, если это не так?
– Я никогда этого не узнаю, если ты мне не расскажешь, а если не расскажешь, все тоже будет хорошо. Да, я хотел бы, чтоб ты мне доверилась, но только если тебя это не будет так расстраивать, Ливи. Не могу видеть тебя такой грустной. Хочу, чтобы ты доверилась мне: это никогда не изменит моего к тебе отношения. Позволь мне тебе помочь.
Подбородок начинает дрожать.
– Твоя мама, – говорит он тихо.
Киваю.
– Ливи, ты не такая. Не позволяй чьему-то плохому выбору влиять на твою жизнь.
– Хотела бы я, – шепчу, стыд начинает меня настигать, и я роняю голову.
Он касается моего лица и приподнимает его, но я не поднимаю глаз, не желая лицом к лицу сталкиваться с его осуждением.
– Мы разговариваем, Ливи.