– Я сказала достаточно.
– Нет, не сказала. Посмотри на меня.
Заставляю себя заглянуть в его глаза, но не вижу в них осуждения. Вообще ничего. Даже сейчас Миллер Харт держит все под контролем.
– Я хотела узнать, куда она пропала.
Он хмурится:
– Ты меня запутала.
– Я прочитала ее дневник. Читала про места, куда она ходила и с кем. Прочитала про мужчину. Мужчину по имени Уильям. Ее сутенера.
Он просто смотрит на меня. Знает, к чему я клоню.
– Я познакомилась с ее миром, Миллер. Я жила ее жизнью.
– Нет, – он качает головой. – Нет, ты этого не делала.
– Да, жила. Что такого удивительного было в той жизни, чтобы она оставила свою роль мамы? Что заставило ее бросить меня? – борюсь со слезами, готовыми вот-вот снова политься. Отказываюсь проливать еще хоть слезинку из-за этой женщины. – Я достала бабушкин джин и потом нашла Уильяма. Заставила его взять меня, и он свел меня с клиентами. Ее клиентами. Я прошла через большинство мужчин, упомянутых в ее дневнике.
– Остановись, – шепчет он. – Пожалуйста, остановись.
С силой тру свои мокрые щеки.
– Все, что я увидела, это унижение, когда ты позволяешь мужчинам трахать тебя.
Он морщится в отвращении:
– Не говори так, Ливи.
– Не было ничего прекрасного или привлекательного в бездумном сексе.
– Ливи, пожалуйста! – кричит он, отталкивая меня от себя и вставая, оставляет меня с чувством ненужности и одиночества. Он начинает вышагивать по комнате, явно взбешенный, запрокидывая в ярости голову. – Я не понимаю. Ты такая чистая и красивая внутри. И я люблю это.
– Алкоголь помогал пройти через это. Там было только мое тело. Но я не могла остановиться. Продолжала думать, что там есть что-то большее, то, что я пропустила.
– Прекрати! – он оборачивается и буравит меня безумным взглядом, заставляя в шоке отпрыгнуть на постели. – Любого мужчину, позволившего себе меньшее, чем преклонение перед тобой, нужно, на хрен, застрелить, – он опускается на пол, запустив руки в волосы. – Блять!
Все внутри меня распадается – тело, разум и сердце. Всему конец, мое прошлое слишком сильно вплелось в настоящее и заставляет меня объясняться. Он переводит свой взгляд на меня. Синие глаза прожигают меня. Потом они закрываются, и он набирает большой, успокаивающий глоток воздуха, только я не даю ему времени обрушить на меня свои мысли. В любом случае, я хорошо представляю, какие они.
Я разрушила его образ чистой, красивой девочки.
– Прости, – бросаю зло, сползая с постели. – Прости, что сломала твой идеал, – поднимаю с пола его рубашку и молча ее надеваю. Чувствую, как боль скручивается в животе, оживляя годы мучений и страданий.
Натягиваю свои модные трусики, поднимаю с пола сумочку и туфли и выхожу из его спальни, понимая, что в этот раз смогу уйти. И я ухожу. От очевидного презрения, которое он чувствует, с легкостью поворачиваю дверную ручку, иду по коридору к лестничной клетке, босые ноги плетутся по полу так же, как и мое пропащее сердце.
– Пожалуйста, не уходи. Мне жаль, что накричал на тебя.
Его мягкий голос останавливает меня на полпути и вырывает из моей груди разбитое сердце.
– Не чувствуй себя обязанным, Миллер.
– Обязанным?
– Да, обязанным, – говорю я, снова возобновляя шаг. Миллер чувствует себя виноватым, за то, что его бурная реакция была не тем, что было нужно мне, что он не проявил сочувствия. Не знаю, где золотая середина, но принятие и понимание, возможно, помогают. Это будет больше, чем я могу себе позволить.
– Ливи! – слышу звук его босых ног, следующих за мной, и когда он останавливается прямо передо мной, с ужасом замечаю, что на нем только черные боксеры. – Не знаю, сколько раз тебе нужно повторять, – шипит он. – Когда я с тобой разговариваю, ты на меня смотришь.
Он говорит это потому, что ему больше нечего сказать.
– И что ты скажешь, если я на тебя посмотрю? – спрашиваю я, потому что не хочу видеть отвращение, вину или сочувствие.
– Если посмотришь, узнаешь, – он наклоняется, замирая в поле зрения моих опущенных глаз, и вынуждает взглянуть на него. Вижу его прекрасное лицо, лишенное каких-либо эмоций, и хотя обычно нахожу это раздражающим, прямо сейчас чувствую облегчение, потому что с отсутствием эмоций нет презрения или одной из тех эмоций, что я не хочу видеть. – Ты все еще моя привычка, Ливи. Не проси меня от тебя избавиться.
– Я тебе отвратительна, – шепчу, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Не хочу больше перед ним плакать.
– Я отвратителен сам себе, – он осторожно протягивает руку и обхватывает, приподнимая, мой затылок, смотрит на меня пристально, ища признаки обвинений. Я не стану его винить. Никогда не стану его винить. Понимаю, что мое лицо сейчас, должно быть, так же сложно прочитать, как и его, и это потому что я не уверена, что чувствую. Часть меня чувствует облегчение, огромной части все еще стыдно и другая, самая большая, понимает, что для меня значит Миллер Харт.
Комфорт.
Убежище.
Любовь.
Я пропала. Этот мужчина дарит мне намного больше комфорта и предлагает намного больше защиты, чем мой привычный образ жизни когда-либо мог. Когда он не издевается надо мной и не напоминает о моих манерах, он переполняет меня обожанием, и даже раздражающие его черты до глупого уютные. Я влюблена в псевдо-джентльмена так же сильно, как во внимательного любовника. Я люблю его – люблю целиком.
Уголки его губ дергаются, но это нервное. Могу сказать это с уверенностью.
– Ненавижу саму мысль о тебе в таком положении. Ты никогда не должна была в нем оказаться.
– Я сама поставила себя в такое положение. Я напивалась, проходя через это, даже если это делало меня глупой. Уильям прогонял меня, когда узнал кто я, но я была полна решимости. Я была дурой.
Он не спеша моргает, пытаясь выдержать мою атакующую его реальность. Прошлое моей матери. И мое прошлое.
– Пожалуйста, вернись внутрь.
Я киваю едва заметно, и он облегченно выдыхает, кладя руки на мои плечи и притягивая к своей груди. В тишине мы не спеша возвращаемся в его квартиру.
Усадив меня на диван и поставив под столик мою сумку и туфли, он решительно направляется к шкафчику с алкоголем и наливает какую-то темную жидкость в стакан, быстро опрокидывает ее в себя и наполняет снова. Руки напряжены, голова опущена. Слишком тихо. Неуютно. Мне нужно знать, что крутится в его запутанных мыслях.
После долгой трудной тишины он берет свой стакан и подходит ко мне, съежившейся, садится на стеклянный столик и ставит стакан, чуть-чуть передвинув. Наконец выдыхает.
– Ливи, я изо всех сил стараюсь, чтобы это не выбило меня из колеи.
– Да, – соглашаюсь я.
– Ты так… ну, очаровательно чиста в самом хорошем смысле этого слова. Я люблю это.
Хмурюсь:
– Потому что ты можешь вытирать об меня ноги?
– Нет. Это просто…
– Что, Миллер? Это просто что?
– Ты другая. Твоя красота начинается здесь, – он наклоняется и проводит ладонью по моей щеке, гипнотизируя меня пристальным взглядом синих глаз. Потом проводит по моей шее и опускается к груди. – И идет прямо сюда. Глубоко сюда. Она сквозит в этих сапфировых глазах, Оливия Тейлор. Я увидел ее в ту же секунду, как взглянул на тебя, – меня душат эмоции, упоминание сапфировых глаз оживляет воспоминания о дедушке. – Я хочу полностью в тебе раствориться, Ливи. Хочу быть твоим. Ты мой идеал.
Я в шоке. Но не произношу этого вслух. Для Миллера сказать, что я его идеал, учитывая его безумно идеальный мир…просто сумасшествие.
Он берет мои руки и целует костяшки пальцев.
– Мне плевать, что происходило годы назад, – он хмурится и качает головой. – Нет, прости. Мне есть дело, я, нахрен, ненавижу, что ты это делала. Не понимаю, зачем.
– Я чувствовала себя потерянной, – шепчу я. – Дедушка не давал всему развалиться, когда мама исчезла. Он годами сражался с горем бабушки и прятал свое. А потом он умер. Он все это время прятал мамин дневник, – я перевожу дух и продолжаю, пока не потеряла ход своих мыслей или Миллер не потерял рассудок. С каждой секундой он выглядит все более и более шокированным. – Она писала обо всех тех мужчинах, что засыпали ее подарками и вниманием. Может, найди я его, нашла бы и ее.