– Бинго, – улыбаюсь, забирая бутылку из плетеной корзинки, и открываю левый шкафчик, чтобы взять два бокала. Они все сияют, когда неестественное освещение комнаты касается хрусталя, и я несколько секунд восхищаюсь осколками света, которые бокалы перебрасывают между собой, после чего беру два и возвращаюсь обратно. – Кьянти и два бокала, – заявляю, поднимая свои находки, но тут же замираю, когда вижу, насколько мои старания накрыть идеальный стол были пустой тратой времени. Он просто перекладывает свежевыглаженные салфетки в аккуратные треугольники с левой стороны от каждого места, когда поднимает глаза на меня.
Я хмурюсь, глядя на него, но он хмурится тоже. Понятия не имею, почему. Он изучает бутылку, потом бокалы и в абсолютном раздражении подходит и забирает из моих рук. Я чертовски напугана, наблюдая за тем, как он несет все это обратно к шкафчику, кладет бутылку в корзину, а стаканы ставит в шкафчик. Я же видела этикетку. Там говорилось «Кьянти», и может, я не специалист в винах, но это точно были бокалы для вин.
Хмурюсь еще сильнее, когда вижу, как он из того же шкафчика достает другие бокалы, потом берет корзинку с вином и возвращается.
– Ты собираешься сесть? – спрашивает он, подводя меня к столу, как только касается меня.
Отвечаю ему тем, что сажусь на стул, а дальше наблюдаю, как он ставит бокалы точно с правой стороны над ножами. Потом он опускает между нами корзинку с вином. Недовольный окончательным расположением предметов, он передвигает их все, прежде чем взять бутылку вина и налить немного в мой бокал.
– Что я сделала? – спрашиваю, по-прежнему хмурясь.
– Кьянти принято оставлять в плетении, – он наливает и себе немного. – И бокалы, которые ты взяла, предназначены для белого вина.
Смотря на бокалы, теперь наполовину заполненные красным вином, хмурюсь еще сильнее.
– Это важно?
Он смотрит на меня в абсолютном шоке, немного раскрыв свой потрясающий рот.
– Да, конечно, это важно. Бокалы для красного вина шире, потому что больший доступ кислорода помогает глубже и более многогранно раскрыть привкус красного вина, – он делает глоток и задерживает вино во рту несколько секунд. Я уже почти жду, что он его выплюнет, но нет. Он глотает и продолжает. – Ширина поверхности увеличивает доступ кислорода, а глубина бокала одновременно открывает большее количество красного вина.
У меня нет слов, и я чувствую себя еще более невежественной и запуганной.
– Я знала это, – бормочу, поднимая свой бокал. – Ну и хитрая же ты задница.
Он сдерживает улыбку, и мне это известно. Хотела бы я, чтобы он дал послабление своему совершенству и чопорным манерам, которые особенно сильно проявляются за обеденным столом, и дарил мне эту сногсшибательную улыбку.
– Я хитрая задница, потому что ценю красивые вещи? – он поднимает свои идеальные брови, беря при этом идеальный бокал с идеальным вином, и делает идеально неспешный и многообещающий глоток этим идеальным ртом.
– Ценишь или зациклен на них? – произношу это слово, потому что, если и есть в Миллере Харте хоть что-то, что меня беспокоит, так это то, что он одержим и зациклен на большинстве вещей в своей жизни. И надеюсь, что одна из таких вещей я.
– Я больше склоняюсь к «ценю».
– Я больше склоняюсь к «зациклен».
Он опускает голову, веселясь.
– Ты говоришь загадками, сладкая девочка?
– Ты умеешь их отгадывать?
– Мастер, – произносит он низко, облизывая губы, заставляя меня ерзать на стуле. – Я разгадал тебя, – он указывает на меня бокалом. – И покорил тебя.
Не могу поспорить: покорил, так что я наклоняюсь и беру брускетту.
– Выглядит вкусно.
– Согласен, – говорит Миллер, беря одну для себя. Вгрызаюсь с удовлетворенным мурлыканьем, быстро замечая, что на меня снова смотрят с неодобрением. Перестаю жевать, пытаясь понять, что сделала теперь. Вскоре я выясняю. Он берет нож и вилку и до глупого медленно разрезает на кусочки, прежде чем медленно взять с вилки кусочек, и аккуратно кладет приборы. Он жует, смотря на меня, вспыхнувшую от смущения. Мне нужно взять пару уроков по этикету.
– Я тебя раздражаю? – спрашиваю, откладывая брускетту и следуя его примеру.
– Раздражаешь меня?
– Да.
– Ничего подобного, Ливи. За исключением тех моментов, когда ты бываешь немного бесшабашной, – он смотрит на меня неодобрительно, что я решаю проигнорировать. – Ты меня очаровываешь.
– Своей посредственностью? – спрашиваю тихо.
– Ты не посредственная.
– Нет, ты прав. Ты сноб… – быстро замолкаю, когда он удивленно кашляет. – Иногда, – добавляю я. Мой прекрасный мужчина под маской в основном джентльмена, за исключением моментов, когда ведет себя, как высокомерный придурок.
– Не думаю, что хорошие манеры можно классифицировать как снобизм.
– Это больше, чем хорошие манеры, Миллер, – говорю, сопротивляясь желанию поставить на стол локти. – Хотя, мне это вполне даже нравится.
– Как я уже говорил, Ливи, прими меня таким, какой я есть.
– Принимаю.
– Как и я тебя.
Я замыкаюсь, немного задетая его замечанием. Он имеет в виду, что принимает мое постыдное прошлое и отсутствие манер, вот что он имеет в виду: я принимаю его – отчасти джентльмена с очаровательной манией делать все в своей жизни идеальным, в то время, как он принимает меня – беспечную шлюху, которая не в силах отличить бокал для белого вина от бокала для красного. Хотя он прав, я рада, что он меня принимает, но ему не нужно напоминать мне о моих недостатках.
– Слишком много думаешь, Ливи, – говорит он тихо, вырывая меня из размышлений.
– Прости. Я просто не понимаю…
– Ты ведешь себя нелепо.
– Не думаю…
– Прекрати! – кричит он, одновременно передвигая недавно поставленный бокал вина. – Просто прими то, что происходит, как я и сказал, так будет, – осторожно отодвигаюсь на стуле, оставаясь тихой. – Я уже говорил тебе, что, может, и не всегда понимаю, но это происходит, и ни я, ни ты не можем или не должны что-то с этим делать. – Он хватает свой бокал, отчего предыдущие его действия становятся абсолютно бессмысленными, и пьет яростно – не отпивает, он не смакует вкус, просто пьет.
Он на самом деле в ярости.
– Черт! – шипит Миллер, с силой ставя бокал и хватаясь за голову. – Ливи, я… – он вздыхает и отодвигает стул, протягивая ко мне руки. – Пожалуйста, иди сюда.
Я тоже вздыхаю, выхожу из-за стола, непонимающе качая головой, подхожу к нему, быстро забираюсь к нему на руки и позволяю ему извиниться его способом.
– Прости, – шепчет он, целуя мои волосы. – Меня выбивает из колеи, когда ты говоришь вот так, как будто ты не достойна. Это я недостойный.
– Неправда, – говорю, отстранившись так, чтобы можно было видеть его потрясающее лицо. А оно действительно прекрасно: сильные черты и сияющий взгляд синих глаз. Потянувшись, беру локон волос Миллера и осторожно зажимаю между пальцами.
– Мы придем к соглашению не соглашаться, – он прижимается ртом к моему и возобновляет свои извинения неспешным танцем наших языков. Все снова встает на свои места, только вспышки раздражительности, о которых он меня предупреждал, заботят меня. Он всегда дичает моментально, и я со всей ясностью вижу, как он старается с этим совладать.
После основательных извинений, он разворачивает меня на своих коленях и кормит брускеттой, потом берет себе. Мы едим в уютной тишине, но я немного озадачена тем, что застольные манеры Миллера допускают меня на его коленях, но не допускают неточного местоположения бутылки вина.