Быстро встав и отстранившись, намереваясь удалиться, он вдруг остановился, и, повернувшись к тихо всхлипывающей Сони, злобно бросил, озлобившись больше на себя, чем на нее:
— Я бы мог без труда овладеть тобой сейчас… если захотел бы, но…
«Но я не хочу, чтобы это произошло вот таким образом», — пронеслась в его голове мысль, однако вместо этого он процедил следующее:
— Но не хочу мараться, после всей швали, пред которой ты стелилась, как подстилка.
Хлопнув дверью, он быстро зашагал, даже не потрудившись извиниться за содеянное…
Глава 19 — «Раскаяние»
Оставив Сони рыдающей, Камал чувствовал угрызение совести, разрываясь между двух огней. Ему страстно хотелось прижаться к ней, вымаливая прощение, раскаиваясь за свою несдержанность и грубость. Однако, также сильно, им овладевали чувства жгучей ревности и неимоверной злобы, ввергающие его в пучину злодеянии и жестокости.
Вихрем влетев в гостиную и чуть не оторвав дверцу буфета, где хранились спиртные напитки, он схватил бутылку коньяка и залпом опустошил ее содержимое до середины прямо из горлышка. Жгучая жидкость горячей волной вливалась и распространялась обжигающей слабостью во всем теле. Опьяняющий огонь спиртного не ввергнул его в глубины забытья, он лишь отрезвил его своим холодным прозрением, раскрывая глаза на суть происшествия.
Он пригубил еще пламенной жидкости и в бешенстве швырнул бутылку об стенку. Та разлетелась на мелкие кусочки, но даже это не принесло успокоения его ошалевшим нервам. И тем более болезненному стояку, что требовал разрядки. Тогда он с диким хрипом замахнулся кулаком, намереваясь прошибить неприступную стену, но расшиб лишь костяшки пальцев, в которых раненые места побелели, и просочилась кровь. Но даже тогда душевная боль все еще заглушала телесные раны и продолжала терзать сердце. Прислонившись к стене спиной, Камал плавно сполз на холодный паркет, который также не мог охладить его пыл и принести облегчения. Склонив голову на ладони, он тихо пробурчал себе под нос:
— Что же ты вытворяешь, братан?!
Мозг машинально заработал и подсознание, как в старом немом кино, вырисовывало отдельные эпизоды неразборчиво и мутно, словно с годами истершаяся пленка. Неясные отрывки мелькали и исчезали, и невозможно было понять, что это за явление, не говоря уже о том, чтобы воссоединить их в одно целое для получения осмысленного понятия…
… вот ясно отделился от мутного тумана образ Гарика с перекошенным лицом, и диким ревом размахивающего плетью требуя от Сони повиновения:
«Проси пощады, — визжал он, — пощады…»
Камала охватил озноб при воспоминании о надменном виде жены, строптиво вздернутом подбородке и гневных глазах, полных ненависти.
Страх? Нет! Он не заметил даже искорки страха в ее взгляде. Она храбро, с высокомерием, выносила все истязания своего мучителя, и, не покорившись ему, с презрением глядела на него.
Боже!
Ну зачем такое бахвальство, милая? Зачем тебе? Ведь ты всего лишь женщина, слабая и нежная, которую необходимо оберегать…
В его памяти воскресали картины прошедших лет. Воспоминания возрождали в подсознании моменты, которые явно указывали на непокорность и высокомерие, гордость и достоинство его жены. Любая ситуация воспринималась ею с достоинством. Достоинство — вот главная ее черта, героизм ее души. Именно этим был поражен Камал при первой их встречи. Он был покорен ее стойкостью, принципиальностью, если на то пошло. Впервые в жизни он был сражен на повал, стрела Амура вонзилась прямо ему в сердце, после чего осталась незаживающая рана. И заживет ли эта рана когда-нибудь, Камал сильно сомневался в этом.
Да! Да! Да!
Да, черт возьми…
Что греха таить, он долго отрицал, но уже готов признать, что это так… Он все-таки не забыл ее, он все еще любит и безумно желает заключить в объятия эту непокорную гордячку. Жгучее напряжение в чреслах от желания обладать ею сводило его с ума, и лишь она могла погасить в нем этот пожар, раздирающий изнутри.
Сони… Сони…
Она все та же, что и была пять лет назад, однако, в ней что-то изменилось.
Что заставило эту гордячку просить пощады? Неужели ей и в самом деле он стал неприятен? … Неужели он вызывает в ней отвращение?… Или же…
Он прокручивал в голове отвратительные моменты минутной слабости: его вожделение, проявившееся так внезапно; он вспомнил, что на мгновение ощутил прилив нежности, чем же это было продиктовано?
Тень страха сквозила во всех движениях Сони. Ее болезненно воспринимаемые ощущения, вздрагивания, поистине пугливее девственницы. И все же, в какой-то момент он ощутил ее… почувствовал прежнее притяжение, пока… пока, он не взорвался, и не наговорил всякие глупости.