— Сложно принять то, чего быть не должно, — он ладонью пробирается к моему затылку и путается в моих волосах. — Я просто не достоин твоей любви.
— Нет, достоин, — чувствую, как к щекам на смену послеоргазменного румянца приливает жар злости.
— Мы придем к согласию не соглашаться.
— Нет, не придем, — тело тут же реагирует на его слепоту, руки сами прижимаются к его груди и осторожно отталкивают. — Я хочу, чтобы ты это принял. Не просто сказал это, чтобы сделать меня счастливой, а по-настоящему принял.
— Ладно, — он, не колеблясь, соглашается, только вот уверенности нет.
Плечи опускаются, я чувствую поражение, слепая надежда, которая горела с нашего воссоединения, слишком быстро гаснет.
— Что сделало тебя таким негативно настроенным?
— Реальность, — его голос монотонный и безжизненный, так что я тут же закрываю рот. Отпора на это у меня нет — нет слов или чувств ободрения. По крайней мере, не так спонтанно. Дайте мне несколько минут, и я придумаю что-то, удостоверюсь, что это обоснованно и логично. Но поток моих мыслей прерывается на середине, когда дверь в зал распахивается.
Мы оба поворачиваемся в ту сторону, и я тут же ощетиниваюсь.
— Время вышло, — приторный голос Кэсси раздражает меня еще больше, вид идеальной фигуры, облаченной в лайкру, совсем не помогает. Ее глаза полны обиды, более того, со смесью страха. Она шокирована увидеть меня здесь, и это нравится мне слишком сильно.
— Мы как раз уходим, — Миллер бросает резко, кладет руку мне на затылок и ведет забрать свой телефон, а потом к выходу из зала.
Сузив глаза, смотрю, как гордо она вышагивает по залу, бесстыдно наклоняется, потянувшись к носочкам, растягиваясь, после чего скользит вниз и с самоуверенной улыбкой садится на шпагат. Бриллианты, как всегда сверкающие на ее прекрасной шее, касаются пола.
— Пилатес, — мурлычет она, — просто чудо для развития гибкости. Так ведь, Миллер?
Смотрю на него, распахнув глаза, и надеюсь, что неправильно истолковала ее слова. Он ничего не говорит мне, и даже не смотрит уверенным взглядом.
— Достаточно, Кэсси, — выплевывает он, открывая дверь и осторожно меня подталкивая.
— Хорошего дня! — смеясь, кричит она нараспев.
Как только за нами закрывается дверь, я отстраняюсь от руки Миллера и разворачиваюсь к нему лицом, волосы хлещут меня по лицу.
— Что она здесь делает?
— Она арендует зал с восьми до десяти.
Я взрываюсь:
— Ты с ней спал?
— Нет, — ответ быстрый и решительный. — Никогда.
— Тогда, о чем постоянно твердит ее пронырливая задница?
— Пронырливая задница? — один уголок его рта приподнимается в скрытой усмешке. Только мое настроение не улучшается.
— Я знаю, что она шлюха, Миллер. Видела ее на приеме со старым, жирным, богатым мужиком.
Все признаки веселья тут же исчезают с его лица.
— Я в курсе, — говорит он просто, как будто это не важно.
— В курсе?
— Что еще, ты хочешь, чтобы я сказал? Она в эскорте.
Моя дерзость иссякла. Я не знаю, что хочу от него услышать.
— Мне надо на работу, — я разворачиваюсь, направляясь в женскую раздевалку, чувствуя жаркую влагу между ног. Проклятье!
— Оливия.
Игнорирую его и прохожу через двери. Чувство собственности, бегущее по моим горящим венам, шокирует, вернувшаяся дерзость превратилась во… что-то еще. Я не совсем понимаю, что это за чувство, но оно опасно. Я очень хорошо это осознаю. Плюхаюсь на скамейку и руками закрываю лицо. Она никуда не исчезнет. Она смелая и, очевидно, испытывает ко мне отвращение. Смогу ли я с этим справиться?
— Эй, — теплые ладони скользят вверх по моим бедрам, и я выглядываю сквозь растопыренные пальцы, чтобы увидеть Миллера, опустившегося передо мной на колени. Быстрый взгляд на раздевалку говорит мне о том, что мы здесь не одни. В другом конце примерочной две девушки в одних полотенцах, смотрят с интересом, но ни одну из них не заботит отсутствие одежды.
— Миллер, ты что делаешь? — снова смотрю на него, стоящего на коленях, и вижу бесстрастное выражение лица, только в глазах сочувствие.
— То, что делает мужчина, когда видит обожаемую им женщину разбитой.
Обожаемую? Не интересующую? Даже сейчас, когда я изо всех сил пытаюсь вести себя разумно, это слово вызывает во мне дрожь.
— Она мне не нравится.
— И мне порой.
— Только порой?
— Ты ее не так поняла.
— Не думаю, что как-то не так ее поняла. Я ей не нравлюсь.