— Ты спрашиваешь?
— Я осознаю, что от меня разит, как от ликероводочного завода, — бормочет он, заставляя меня улыбнуться. — И уверен, на вкус лучше не будет.
— Готова поклясться в обратном. — Все мое нежелание позволять ему обладать мной ослабевает под влиянием его нежности, и я преодолеваю крохотное расстояние между нами, наши рты сталкиваются сильнее, чем я намеревалась. Мне плевать. На смену нежеланию пришла острая потребность восстановить покой и некогда расслабленное расположение Миллера. Я чувствую виски, но вкус Миллера сильнее алкоголя, он накрывает меня страстным желанием. Голова начинает кружиться. Единственные посылы, которые я получаю из своего вдруг ставшего туманным сознания, говорят мне позволить Миллеру боготворить меня. Что это развеет мои проблемы. Это снова сделает все правильным. Это успокоит его. Наши желания сталкиваются, и все прочее уже не важно. В такие моменты все совершенно, но сталкиваясь с бесконечными препятствиями, это чувство тяжело удержать.
Миллер перекатывается на спину, не разрывая нашего поцелуя, одну ладонь он кладет мне на затылок, второй сжимает мою попу, убеждаясь, что надежно меня удерживает.
— Наслаждайся, — шепчет он мне в губы, и это знакомое слово заставляет меня переступить через свою отчаянную в нем потребность и последовать его просьбе, замедляясь. Напрасно я боялась, это меня приходится сдерживать, Миллер же все контролирует и находится в здравом рассудке, несмотря на огромное количество виски, которое чувствуется даже на его губах. — Лучше, — хвалит он, рукой спускаясь к моей шее. — Так намного лучше.
— Хммм, — я не готова отпустить его для высказывания своего одобрения, лучше промурлычу. Чувствую в нашем поцелуе, как его губы растягиваются в улыбку, и это заставляет меня отстраниться, и отстраниться быстро. Уловить блеск одной из редких улыбок Миллера — это сведет меня с ума от счастья. Я поспешно сажусь, убирая волосы с глаз, и когда взгляд проясняется, я ее вижу. Есть что-то еще, открытая, на полную мощность улыбка, которая кружит мне голову. Он всегда выглядит умопомрачительно, даже когда кажется совершенно несчастным, но прямо сейчас он превзошел все идеалы. Он взволнован, потрепан и всклокочен, но невероятно прекрасен, и в то время, как я должна была бы улыбнуться ему в ответ, в соответствии с его легким и ласковым видом, я начинаю плакать. Вся та чушь, с которой мне сегодня пришлось иметь дело, как будто, собралась сейчас вместе и выходит из меня молчаливыми, неконтролируемыми рыданиями. Я чувствую себя глупой, взвинченной и слабой, и в попытке скрыть это, в ладонях прячу лицо и вслепую сползаю с Миллера.
Единственный звук в окружающем нас спокойствии — это мои жалкие рыдания; Миллер молча передвигается, будто целую вечность подбираясь к моему вздрагивающему телу, возможно, потому что его обычно ловкие движения затруднены слишком большим количеством алкоголя. В конце концов, ему удается изменить свое положение, и он обнимает меня, с шумом вздыхая мне в шею, и осторожно вырисовывает на спине успокаивающие круги.
— Не плачь, — шепчет он, голос его, словно наждачная бумага, низкий и грубый. — Мы справимся. Не плачь, пожалуйста, — его нежность и высказанное понимание только усиливают мои эмоции, моя единственная цель — крепко к нему прижиматься.
— Почему они не могут оставить нас в покое? — спрашиваю, слова едва различимы.
— Не знаю, — признается он. — Иди сюда. — Он убирает мои руки из-за своей шеи и сжимает их между нами, бессознательно крутит мое колечко, наблюдая за тем, как я пытаюсь остановить слезы. — Хотел бы я быть для тебя идеальным.
Его признание ранит меня.
— Ты идеален, — возражаю, хотя глубоко внутри знаю, как я неправа. В Миллере Харте нет ничего идеального, за исключением его внешнего вида и его нескончаемой одержимости делать все вокруг себя аккуратным. — Ты для меня идеален.
— Я ценю твою неустанную веру, особенно учитывая, что прямо сейчас я пьян и опозорен перед твоей бабушкой. — Раздраженно вздыхая, он качает головой и прижимает к ней руку какое-то время так, как будто обстоятельства его действий стали ясны только что, или их последствия.