Пытаюсь не обращать внимания на свой порыв раздражающего любопытства, правда, пытаюсь, но дурацкие ноги живут собственной жизнью, и вот я стою перед ящиком, прежде чем успеваю убедить себя, что шпионить очень плохо. Не то чтобы я не доверяю ему, доверяю всем сердцем, я просто чувствую, что нахожусь в темноте, в неведении, и пусть это нехорошо, не могу сдержаться от любопытства.
Любопытной Варваре нос оторвали. Чертов нос оторвали.
Открываю ящик, и вот он смотрит на меня, манит меня… испытывает. Он, как магнит для моих рук, притягивает, подталкивая ближе, и прежде чем я понимаю, что происходит, он уже в моих руках и ощущается, как запретная колдовская книга. Теперь мне просто нужно, чтобы страницы волшебно стали перелистываться, но спустя долгое время пристального рассмотрения она по-прежнему закрыта. И вероятно, пусть все так и остается — навсегда забытое, никогда больше не виденное. Прошлое закрыто.
Но так было бы в мире, где не существует любопытство.
Я верчу ежедневник в руках и открываю обложку, только глаза не смотрят на первую страницу. Они смотрят на пол, следуя за клочком бумаги, который выпал изнутри, пока не приземлился к моим босым ногам. Закрываю книгу, хмурясь, и наклоняюсь, поднимаю мятый клочок бумаги. Тут же понимаю, что бумага плотная и глянцевая. Фотография. По спине бегут мурашки. Я не вижу фотографию, она все еще перевернута изображением вниз, но одно ее присутствие меня не успокаивает. Смотрю на дверной проем, пытаясь поразмыслить, а потом возвращаю свой взгляд на таинственное фото. Он говорил, что есть только он. Никого больше, не важно, как я задам этот вопрос. Только Миллер, — без семьи, ничего — и хотя я была шокирована, мне было любопытно, я никогда не давила на него по одной причине. Было и так слишком много откровений, с которыми нужно было свыкнуться.
Сделав глубокий вдох, я медленно переворачиваю фотографию, понимая, что вот-вот откроется еще один кусочек прошлого Миллера. Нервно кусаю губу и закрываю глаза, мысленно подготавливаясь к тому, что увижу, и когда фотография полностью перевернута, я смотрю на нее и… расслабляюсь. Напряжение спадает и я, наклонив голову, рассматриваю фотографию, кладя ежедневник Миллера обратно в ящик, даже не взглянув.
Мальчики.
Много мальчиков — они смеются, на одних ковбойские шляпы, на головах других торчат перья в стиле индейцев. Я насчитываю четырнадцать в общей сложности, всем примерно от пяти до пятнадцати. Все они на заднем дворе старинного здания в викторианском стиле — обшарпанный дом, с чем-то вроде ставень на окнах. Быстрый взгляд на одежду мальчиков говорит мне о том, что фотография сделана где-то в конце восьмидесятых, может, в начале девяностых, и я, рассматривая фотографию, улыбаюсь, ощущая приподнятое настроение счастливых мальчиков, мысленно представляя себе их довольные возгласы, когда они целились друг в друга игрушечными пистолетами и стрелами. Но моя улыбка не длится долго, тает в секунду, когда я замечаю одинокого мальчика в сторонке, наблюдающего за весельем остальных мальчиков.
— Миллер, — шепчу я, кончиком пальца прикасаясь к фотографии, провожу по изображению, как будто могу втереть немного жизни в его маленький силуэт. Это он, нет никаких сомнений. Слишком много черт, мне знакомых и любимых: вьющиеся волосы, в невероятном беспорядке, непослушны локон на своем привычном месте, спокойное, ничего не выражающее лицо и пристальный взгляд синих глаз. Они кажутся загнанными… мертвыми. И все же этот ребенок непостижимо красив. Не могу оторвать от него глаз, даже моргнуть. Ему, должно быть, около семи или восьми лет. Джинсы порваны, футболка слишком мала, а кроссовки изношены. Он кажется забытым, эта мысль, плюс его потерянный и унылый вид, сдавливает меня неумолимой грустью. Я не осознаю, что плачу, пока слеза не падает на расплывающуюся перед глазами глянцевую фотографию, размывая болезненное изображение Миллера-мальчика. Хочу забыть это, смазать и спрятать. Хочу притвориться, что никогда этого не видела.
Невозможно.
Сердце разрывается за этого мальчика. Если бы я могла, я бы забралась в эту фотографию и обняла ребенка — держала его, согревала. Но я не могу. Смотрю на дверной проем кухни полным тоски взглядом и вдруг спрашиваю себя, почему все еще сижу здесь, когда могу пойти и обнять, держать и согревать мужчину, в которого вырос этот мальчик. Поспешно стираю слезы с фотографии и с лица, убираю фото обратно в ежедневник Миллера и закрываю ящик. Прячу его. Навсегда. А потом молниеносно бегу в спальню, по пути сбрасывая топ, и забираюсь к нему по одеяло, прижимаюсь к его спине так сильно, как только могу и вдыхаю его. Чувство покоя возвращается быстро.