Комната, в которой мы оказались, напоминала музей антикварной мебели. Какие-то причудливой формы шкафы, горки, резные стулья, диваны и огромный стол посередине — все это из красного дерева, слегка потемневшего от времени — в полном, как мне показалось, беспорядке загромождали это довольно обширное помещение. На стенах висели огромные картины со сценами из Апокалипсиса, с высокого потолка свисала, доставая почти до поверхности стола, большая хрустальная люстра с золотыми канделябрами, в которых горели электрические лампочки, дававшие света не больше, чем если бы там были свечи. Среди всего этого барахла на шикарном канапе с изогнутыми ножками возлежал человек в роскошном шелковом халате непонятной расцветки. Глаза его были закрыты, во рту он держал трубку от богато украшенного резьбой серебряного кальяна и время от времени короткими струйками выпускал дым уголками губ, от чего в комнате стоял легкий дурманящий запах кокаина. На пальцах руки, держащей трубку, тускло поблескивали перстни. Зачесанные назад волосы лежащего были длинными и седыми, худощавое, вытянутое лицо с острым подбородком было изрыто глубокими морщинами и казалось изможденным. Или очень усталым. Судя по всему, он был довольно высоким. Ему было что-то около пятидесяти на вид, но точнее в таинственном полумраке комнаты да еще сквозь курящийся из кальяна дымок рассмотреть было невозможно. От всей его фигуры веяло какой-то спокойной уверенностью и недюжинной силой, которые появляются обычно у людей, слишком много повидавших и переживших на своем веку. Или у тех, кто много убивал…
— Пусть она сядет, — бросил он чуть хрипло, не открывая глаз.
Меня подвели к креслу, стоящему в ногах у Стекольщика, и усадили так, чтобы он видел мои бессмысленные глаза. Охранники встали по бокам. Я сидела в своей нелепой рубашке и смотрела на мужчину так, словно вместо него лежал и курил кальян запеченный в яблоках гусь, которого я собиралась съесть с потрохами — это можно было понять по нездоровому блеску, появившемуся в моих глазах. К счастью, Стекольщик этого почему-то не заметил. Зато доктор, который наблюдал эту сцену из комнаты, где были установлены мониторы охранной видеослежки, видел все. Это и позволило ему впоследствии все мне рассказать. Стекольщик повел ноздрями, словно пытался по запаху определить, что за птица перед ним сидит, затем приоткрыл один глаз, видимо, не стеклянный, вперил в меня немигающий взгляд и спросил:
— Зачем ты это сделала?
— Случайно, — ответила я неживым голосом. — Вы — Стекольщик?
Глаз мгновенно застыл, а затем посмотрел на стоящего рядом с креслом охранника.
— Это вы ей сказали? — В голосе послышалась угроза.
Те удивленно переглянулись, пожали плечами и собрались уже было что-то ответить, как Стекольщик, отбросив трубку кальяна и вскочив на ноги (и куда только спокойствие подевалось?), заорал:
— Держите ее, болваны! Кого вы сюда привезли?! — и бросился к стоящему рядом с его ложем резному шкафу, инкрустированному янтарем.
Охранники, опешив лишь на секунду, быстро опомнились и дальше уже действовали по инструкции, четко и слаженно, как, наверное, их учили в подразделении президентской охраны. Один тут же всем своим громадным телом навалился на меня, сидящую с непроницаемым лицом, прижал к креслу, обхватил двумя руками, а другой амбал кинулся защищать грудь шефа, роющегося в ящике шкафа. Молодец, Стекольщик, быстро сообразил, что к чему! Видимо, он и на самом деле очень боялся смерти. Общеизвестно — чем хуже человек, тем больше страшит его перспектива оказаться на том свете. Скорее всего трусы, подлецы и негодяи подсознательно чувствуют, что им предстоит Там держать ответ за все свои злодеяния на земле, оттого и трясутся, стараясь как можно подольше задержаться в земном мире, оттянуть момент Страшного суда. А честному и доброму человеку особо на этот счет переживать нечего.