— А как вы поступаете с теми, у кого родители не дипломаты?
— О, это еще проще! — развеселился он, сев на своего конька. — Как правило, все хорошенькие девушки где-нибудь работают и держатся за свое место, боясь его потерять. Мы предлагаем им время от времени откликаться на наши звонки, обещая в противном случае показать их снимки начальству. Сбоев еще не было. Если же красавица нигде не работает, значит, у нее есть богатый любовник, которого она тоже боится потерять как единственный источник дохода. Перспектива оказаться брошенной, как правило, оказывается страшнее перспективы стать девушкой по вызову. Вариантов много, все не перечесть, но мой синдикат работает и процветает, и я вместе с ним, как видишь. — Он стряхнул невидимую пылинку с дорогого костюма. — Так что перестань строить из себя святую невинность и недотрогу — мы все равно тебя обломаем. И не таких обламывали, поверь. Если не захочешь по-хорошему — начнем действовать другими методами.
— Это какими же?
— Жесткими. После того как рухнет благополучие всей твоей семейки, мы просто похитим тебя и таки продадим в вонючий бордель. А там, будь уверена, жизнь не такая сладкая, как та, что я тебе сейчас предлагаю. И в конечном итоге — безвременная кончина на подмосковной свалке. Ни могилы, ни креста, ни памятника — только мусорная куча и крысы, которые воздадут последние почести твоей разлагающейся плоти.
Меня передернуло. Я попыталась представить себя на месте той Марии-фотографа, о которой, на свою беду, наплела в машине Михаилу. Как бы она поступила на моем месте? Мне ведь нужно было вести себя в соответствии с ее реакциями, а не со своими, иначе этот хитрый волк что-нибудь заподозрит и скроется; тогда все наши усилия пойдут насмарку. Прикинув так и эдак возможный ход развития событий, я, тяжело вздохнув, проговорила:
— Ну и что я должна буду делать?
Лысый чуть со стула не свалился от радости. Глаза его округлились, он начал хватать открытым ртом воздух, как рыба, и долго не мог выговорить ни слова. Наконец обрел дар речи и воскликнул:
— Да ты просто нечто, Мария! Уважаю, ей-Богу, уважаю! Это ж надо так быстро все схватить и понять. Мы с тобой сработаемся, даю слово…
— Короче, — процедила я с ненавистью, и он сразу успокоился под моим взглядом.
— Что делать? Да ничего практически. Сидеть дома и ждать звонков. Время от времени, в основном ночью, иногда в выходные, за тобой будут приезжать, отвозить на работу и привозить обратно. Чем занимаются взрослые дяди в постели, ты наверняка знаешь. Не будет никаких «субботников» — у меня с этим строго, ты будешь находиться под моей охраной, в Москве тебя никто не посмеет тронуть. Ты станешь королевой.
— Спасибо, мне и так неплохо.
— О, а вот и тот, кого мы ждем! — радостно произнес Лысый, поднимаясь и глядя куда-то мне за спину. — Я же говорил, что придет.
К столику подплыл тучный, страдающий одышкой, пожилой господин в бежевом хлопчатобумажном костюме с красной от жары толстой физиономией. Отодвинув стул, он тяжело опустился на него и начал, отдуваясь, вытирать платочком потное лицо. «Толстяк», — мысленно прозвала его я.
— Мария, это Иван Иваныч, — представил его Лысый. — Он очень хотел с тобой познакомиться.
— Да ладно, Лысун, брось финтить, — отмахнулся от него платочком Толстяк и посмотрел на меня поросячьими глазками. — Эта, что ли, целка?
— Она самая, — пролебезил Лысый. — Я не стал вас ждать, и сам уже ее подготовил. Она готова к употреблению.
Толстяк протянул руку с толстыми короткими пальцами и потрепал меня по щеке. Мне хотелось откусить ему пару пальцев, но я покорно стерпела.
— Хороша стерва, — похвалил Иван Иваныч и повернулся к Лысому. — Где фотографии?
Тот суетливо вынул пакет и протянул через стол. Толстяк вытащил одну и начал разглядывать. Глазки его похотливо заблестели, сальные губы беззвучно зашевелились. Просмотрев с добрый десяток снимков, он вернул пакет Лысому, а одну фотографию оставил себе со словами:
— Это я себе на память возьму. Уж больно задиристо получилось. — Он опять глянул в мою сторону, облизал глазами грудь, лицо, волосы и повернулся к собеседнику. — Значит, говоришь, она готова?