Видимо, улыбка у меня получилась до того странная, что дядька развернулся к стойке, за которой сидела скучающая телефонистка, и рявкнул:
– У вас тут девушке плохо!
Меня усадили по другую сторону загородки. Немолодая женщина в тёмно-синей шерстяной юбке суетилась вокруг, совала мне в руки стакан с водой, задавала какие-то вопросы. Здесь пахло газетами, сургучом, бумагой и ещё чем-то неуловимым, чем-то затхлым. Вокруг громоздились посылочные ящики, обёрнутые тканью бандероли, мешки с письмами. Я вдруг подумала: почему мы с Гришей никогда не писали друг другу писем? Ведь теперь у меня бы что-нибудь осталось от него, я могла бы перечитывать строчки, которые он мне посвящал, гладить бумагу, к которой прикасались его руки. А от наших телефонных разговоров у меня ничего не осталось. Никакого подтверждения, что он когда-то был в моей жизни.
Телефонистка – Наталья Степановна – напоила меня сладким чаем, заставила съесть несколько печений. А потом попыталась расспросить, что такое у меня случилось. Но мне не хотелось делиться с ней, словно я боялась расплескать то чёрное, страшное, что жгло меня изнутри. Я наврала ей, что погиб сосед. Мой язык плёл что-то сам по себе.
– Тебя проводить? – участливо спросила она, когда я пришла в себя и, поблагодарив её, собралась уйти. – А то я ща тут запру и добегу, ниче, подождут!
– Нет, – отозвалась я, направившись к двери. – Нет, не надо, спасибо. Я сама.
– Эй, подожди! – окликнула она меня. – А портфель как же?
И сунула мне в руки мой старый, заштопанный в нескольких местах школьный рюкзак – тот самый, что когда-то давно привёз отец из рейса.
Я не знала, куда мне теперь идти. В жуткую провонявшую квартирку к Инге? Я сейчас просто не могла бы вынести ни хамских замечаний Славки, ни брюзжание тётки, ни пьяный смех её приятелей.
Броситься на автобусную остановку, уехать в Хабаровск и взять билет на поезд до Владивостока? Рвануться к Ветру, к тёте Марусе, к моему родному, хоть и заколоченному, дому? Но у меня не было денег, и я знала, что тётя Инга мне их не даст, даже если я буду, рыдая, валяться у неё в ногах.
Господи, ведь они все умерли. И мама, и папа, и дед. И Гриша… Гриша, с его впитавшими в себя все краски леса глазами, с сильными большими руками, с его безмолвной и непримиримой преданностью… Гриша, который, кажется, был со мной всю мою жизнь и однажды стал практически частью меня. Теперь у меня как будто бы разом отмерла половинка души.
Я в каком-то полуобморочном состоянии бродила по улицам посёлка, сворачивала в подворотни, останавливалась у фонарей и скамеек, переводила дыхание. Злой мелкий снег сыпал в лицо, забивался за шиворот. В одном дворе под моими ногами метнулась тощая кошка. В другом мне в спину крикнули что-то подгулявшие заводские рабочие. Пальцы в варежках окоченели, ноги плохо слушались в стареньких сапогах. Но я не чувствовала холода, просто как-то равнодушно замечала, что руки и ноги стали вялыми и непослушными.
Не помню, каким образом я оказалась на крыше одного из домов. Кажется, какое-то время я сидела в подъезде, чувствуя, как гудят постепенно оттаивающие пальцы. Но вместе с физическими ощущениями возвращалась и душевная боль. И в конце концов она стала такой невыносимой, что я решила снова выйти на улицу – только не спуститься вниз, а подняться наверх. Дверь чердака очень удачно оказалась открыта, и я вошла в низкое белёное помещение. На полу валялись бутылки, окурки, чешуя от воблы и прочий мусор. Видимо, местные подростки избрали этот чердак местом своих тусовок. Но сейчас здесь никого не было. Я нашла шаткую металлическую лестницу и выбралась по ней на крышу.
Здесь было ещё холоднее, чем внизу. Свистел ничем не сдерживаемый ветер. Меня сразу закрутило, заколотило снежным вихрем и как будто бы нарочно поднесло к краю крыши. Я услышала, как заунывно дребезжит на ветру металлическая телевизионная антенна, как хлопает где-то этажом ниже форточка.
Дом был не очень высоким – пятиэтажка, других в посёлке не водилось. Но я понимала, что и такой высоты хватит, чтобы покончить со всем раз и навсегда.
Небо надо мной было чёрным и непроглядным. Ни одна звезда не смотрела с него в эту метельную ночь. Внизу зияла подсвеченная тусклыми фонарями пропасть. Где-то на земле виднелись металлические конструкции детской площадки, и я успела даже как-то отстранённо подумать – успеют ли меня найти до того, как сюда сбегутся дети. Мне совершенно не хотелось никого пугать. Если бы был способ просто исчезнуть, не доставляя никому неудобств, я бы выбрала его.
Мне подумалось, что от моей смерти и в самом деле многим будет только лучше. Ведь во всём мире не осталось ни одного человека, который бы меня ждал. Для всех я была только досадной помехой.