— Не могли бы вы рассказать нам об этой роли, мистер Майер? — спросила я с самой почтительной улыбкой, как того требовало присутствие миссис Майер.
Шах и мат. Как он ни злился, но в присутствии жены вынужден был сдерживаться.
— Мне кажется, я нашел тот самый материал, который позволит использовать и вашу киногеничность, и ваши особенности… вашу неординарность максимально выигрышно. Вы будете Габи, французской туристкой, приехавшей осматривать Касбу — старинную крепость в исторической части Алжира. В фильме — он будет называться «Алжир» — ваша героиня случайно встречает знаменитого французского вора, похитителя драгоценностей Пепе ле Мокко, и это становится завязкой сюжета.
— Превосходно, — заметила я, и вполне искренне. — А кто будет играть Пепе?
— Французский актер по имени Шарль Буайе.
— Я знакома с его работами. Он великолепен.
— Значит, решено, — объявила миссис Майер. — Ты ведь проследишь, чтобы на съемочной площадке все было пристойно? Чтобы нашу Хеди никто не обижал? — Она приподняла бровь, выразительно глядя на мужа. Это означало, что ко мне никто не должен приставать, включая его самого.
— Само собой, Маргарет.
Она повернулась ко мне.
— Идемте, Хеди, я хочу вас познакомить с несколькими очаровательными женщинами.
Глава двадцать восьмая
4 марта 1938 года
Лос-Анджелес, Калифорния
— Вас ждут на съемочной площадке через пять минут, мисс Ламарр! — крикнул посыльный, заглянув в мою гримерную. Сьюзи заторопилась: ей нужно было еще закончить с моей подводкой и застегнуть на мне платье. Задерживать съемку было недопустимо: режиссер Джон Кромвель был известен своей пунктуальностью. Мне не хотелось рисковать ролью, с таким трудом отвоеванной у мистера Майера.
Закончив, Сьюзи глянула на мое отражение в зеркале над туалетным столиком, заставленным склянками с рубиново-красной помадой и лаком для ногтей, черной подводкой для глаз и светлой пудрой для лица. Эта живая и бойкая девушка, назначенная моей костюмершей, оказалась полной противоположностью чопорной фрау Люббиг из Венского театра, по чьей немногословности я иногда скучала. Сьюзи восторженно пискнула:
— Вы выглядите великолепно!
Я встала и оглядела себя в трехстворчатом зеркале в глубине гримерной. Многослойный грим в ярком свете казался слишком кричащим, но я знала, что для камеры это то, что нужно. Мой костюм состоял из черного платья-футляра, дополненного роскошным белым шелковым жакетом, тускло переливающимся жемчужным ожерельем и сверкающими бриллиантовыми серьгами. Подделка, конечно, но блестят, как настоящие. Режиссер и художница по костюмам Ирен Гиббонс сочли это подходящим одеянием для состоятельной француженки, блуждающей по запутанному лабиринту обшарпанных улочек Касбы. Смешно было представить, что богатая туристка вообще поедет путешествовать по алжирскому захолустью, тем более в таком наряде, но Голливуд есть Голливуд.
Единственное решение, которое оказалось безусловно удачным, — это контрастные черно-белые тона моего костюма. Он неотразимо притягивал взгляд, совсем как мое свадебное платье от Mainbocher. Лаконичная цветовая гамма подчеркивала мои темные волосы и бледную кожу, ставшую еще бледнее от пудры, и я знала, что на пленке это будет выглядеть чрезвычайно эффектно. Бесчисленное множество кинолент, которые мы с Илоной пересмотрели, чтобы подтянуть свой английский, научили меня не только правильному произношению. Из американских фильмов я узнала все о законах света и тени.
Я оценивающе взглянула на себя в последний раз, и тут мне на плечо легла рука Сьюзи. Я чуть не подскочила от неожиданности. Американцы держались друг с другом ужасно фамильярно, причем едва ли не с момента первой встречи. Миссис Люббиг и в голову бы не пришло дотронуться до меня, кроме как по необходимости — одеть для выхода на сцену, нанести макияж или уложить волосы. Но теперь я сама стремилась сделаться настоящей американкой и подавила свой австрийский порыв отстраниться от прикосновения Сьюзи.
— Нет, правда, мисс Ламарр, это чума, — хихикнула она. — В павильоне все просто окосеют, вот увидите.
Кто и почему окосеет и при чем здесь чума? По выражению ее лица я догадывалась, что это было что-то вроде комплиментов, но иногда ее манера выражаться ставила меня в тупик.
Я кивнула Сьюзи, чувствуя, что ее похвалы все-таки добавили мне немного, как она сказала бы, куража, и открыла дверь гримерной. Коридор, ведущий к звуковому павильону, показался мне нескончаемо длинным, и каблуки черных атласных туфель стучали как-то слишком громко. Или это просто так кажется от волнения?