– Боюсь, твой редактор сказал разумную вещь. Если резкие характеристики действительно опасны...
– Они бы были ничуть не более резкими, чем обычно. Мне-то что – это он не выносит книги Смородиной, но редакцию буквально засыпали письмами...
– Видимо, он просто подсознательно спроецировал свой негатив на тебя и решил, что ты не удержалась бы от серьезной критики.
– В определенных пределах. Просто мне это не понравилось. Что мне до ее влиятельного папаши, если я всего лишь занимаюсь своим делом? После этого ну очень хочется смешать ее книгу с грязью. Знаю, это глупо, но… Извини, опять распаляюсь.
– Да это даже хорошо, все мы люди, – отчего-то растрогался Степа и поднес к губам свободную от сигареты руку Дины.
– Я сначала отказалась, – все еще поглощенная эмоциями, продолжала она, казалось, даже не заметив его жеста. – Предложила редактору поручить материал кому-то другому, раз он не уверен во мне. Но он заявил, что я единственная, кто может, повторю дословно, «толково проанализировать этот бред».
– Знаю твою страсть к цитатам...
– Дело в том, что все материалы... ну, или почти все, что написано о ней – чистый пиар. От себя и начистоту о ней мало кто решается писать. – Без сомнений, сейчас Дина не слушала Степу. – Те немногие журналисты, которые решались критиковать книги Аси в прессе, загадочным образом попадали потом в не слишком приятные истории. Впрочем, это всего лишь слухи.
Дина недовольно повела плечами – так, будто пыталась резким движением отбросить подальше от себя все эти «слухи».
– Ты думаешь...
– Думаю – случайность, даже если и правда. В любом случае, я собираюсь написать то, что думаю. Не понравится – пусть не публикует.
– А все-таки нельзя отказаться? – с беспокойством произнес Степа.
– Это моя работа. Раз редактор выбрал меня, буду делать как умею.
– Но... в конце концов, просят же читатели рецензировать Донцову – вы ведь не соглашаетесь!
– Потому что донцовыми, как и сентиментальной чепухой, мы не занимаемся. А модной литературой с очень острыми и жизненными поворотами сюжета, освещающей проблемы молодежи – еще как занимаемся.
– Жизненность, злободневность, острота... что же тебе не нравится, если так? Стиль?
– Стиль банален, но имеет право на существование. Хемингуэй тоже особенно не украшал свои тексты, а ведь не оторвешься... Дело в том, что этой девочке всего девятнадцать. А судит она обо всем так, будто знает жизнь вдоль и поперек. Довольно бесцеремонно судит. Юношеский максимализм, упакованный в твердую обложку и гордо именуемый «серьезной литературой».
– Тебе тоже совсем недавно исполнилось двадцать.
– Но я не утверждаю, что мир таков, каким я его вижу. И зачем мне обличать чужие пороки? Зачем рассказывать людям, какими они, по моему абсолютно не авторитетному в их глазах мнению, должны быть? Не мое дело отдирать присохшие пластыри от их болячек. Когда читаю Асю Смородину, все время вспоминаю меткую фразу из рассказа Джерома: «Об одном юноше говорили, что он, видимо, полагает, будто всемогущий Господь создал Вселенную для того только, чтобы послушать, что он, этот юноша, о ней скажет».
– Возможно, она просто стремится к славе? Скорее ведь обращают внимание на того, кто высказывается резко и обличает всех вокруг...
– Дешевая слава, – отрезала Дина, не дослушав. – И недолговечная. Ну да ладно. Я уже читала последнюю книгу и напишу материал сегодня же.
– Ты ее даже покупала? Зачем, если манера этой Смородиной высказываться тебе так не нравится? – удивился Степа.
– Она популярна. Я должна быть в курсе.
– Ну да, зачем спрашивал – я ж тебя знаю... Пойдем куда-нибудь?
– Куда это?
– Кафе, кино, книжный магазин... куда захочешь. Можно даже ко мне.
Степа не рассчитывал на секс и гнал от себя эти мысли. Но они все равно приходили. С тех самых пор Дина ни разу у него не ночевала, они больше даже не целовались. Но, ох, лучше бы он никогда не видел ее полуобнаженной. Воспоминание, как и осознание того, что это, скорее всего, никогда не повторится, он поспешил и совершил ужасную ошибку, причиняло почти физическую боль. Его Степа тоже пытался задвинуть подальше. Но каждый раз, ложась в свою холодную постель (как банально), он думал об ее бледном и угловатом, совсем не модельном теле, которое хотел и любил больше всего на свете.