– Я люблю тебя...
– Я люблю тебя, - сказала Дина, и он чуть не задохнулся от наплыва эмоций – нет, к тому, чтобы слышать такое в ответ, он пока совсем не привык.
– Это... правда? – вырвалось у него.
– Да.
– Господи, за что же меня любить? Ты ведь не потому, что я спас тебя тогда?..
– Какая чудовищная подозрительность – нет.
– Что же во мне такого?
– Я уже слышала этот вопрос.
– Наверняка от Степы. Судя по всему, завтра к тебе с ним пристанет и Надя.
– А я отвечу, что ты единственный, с кем я хочу быть рядом – без всяких сомнений, без всяких на то причин. Я прочувствовала и вдохнула тебя слишком глубоко... кто-то скажет – из-за того что мне просто хотелось дышать, – может, так оно и было, но теперь-то это уже не важно... и я могу сказать, что моя жизнь уже прошла не зря, потому что я узнала, что такое соприкосновение душ. Что такое любовь.
Антон замер, боясь пошевелиться. У него в глазах стояли слезы, которым он, разумеется, не мог дать пролиться – это было бы не по-мужски, даже наедине с собой. Ему казалось, что, если после ТАКОГО объяснения в любви кто-нибудь в его жизни отважится нести ему слащавую банальщину в духе мелодрам, он засмеется ей в лицо. То, что говорила Дина, он не мог назвать слащавым: это было глубоко, прекрасно и как-то очень правильно. Ее спокойный, лишь чуть дрожащий голос только придавал особый шарм сказанному. Когда она замолчала, Антон понял, что должен ответить – желательно, в том же духе, – но с ужасом осознал, что не способен найти подходящие слова. Если бы он мог просто впустить ее в себя, чтобы она увидела, что происходит с его душой и сердцем... От невозможности выразить это ему стало почти больно.
– Не трудись – я все чувствую, – избавила его от мук Дина.
– Правда? – только и смог вымолвить Антон.
– Мы с тобой сообщающиеся сосуды. Два глаза одной куклы. Если открывается один, второй волей-неволей делает то же самое, реагируя на движение другого. Да уж, «бывают вещи, которые звучат глупо, если их облечь в слова» – права была Маргарет Митчелл.
– Глупо?? Господи, почему я не могу выражаться так же метко!
– И что бы ты мог сказать? К комплиментам я равнодушна, от «милая», «дорогая» и тому подобного меня воротит, – ласково сообщила Дина. – Я ценю только искренность и неприкрытую правду.
– Что ж, тогда вот тебе неприкрытая правда. Я никогда никому до тебя не говорил, что люблю. Мне тоже не говорили, хотя девушки у меня были. Зато всевозможных словечек и прозвищ – «заек», «котиков» и «пупсиков» – я наглотался до тошноты. Поверь, то, что ты сейчас говорила мне... это не идет ни в какое сравнение... я никогда не слышал ничего подобного. Хотя, знаешь, было бы довольно странно, если бы кто-то вдруг вздумал мне такое сказать – я был бы тронут, но решил бы, что она это где-то прочитала. Ненатурально было бы...
– А не боишься, что и я – «где-то прочитала»? На меня ведь это похоже, а?
– Не дразни. А то дойдет еще до того, что ты решила сделаться актрисой и репетировала сцену...
– Ну, разумеется.
– Дин, не надо так. Я даже шутить об этом не могу...
– Ты отлично знаешь, что я искренна.
– Знаю. И все равно... Господи, когда же мы увидимся??
– Скоро.
– Какой у нас завтра... точнее, уже сегодня день недели?
– Пятница.
– Слава Богу... в субботу придется ехать к брату на дачу.
– Я думала, ты хотел.
– Ох... да. Но суббота еще нескоро. А в пятницу... то есть, СЕГОДНЯ, вечером мы можем...
– Да. Давай погуляем. Когда еще гулять, как не в мае.
– Договорились... уф... что-то не помню, когда еще у меня так руки тряслись, когда я звал девушку на свидание.
– Ты боялся, что я откажусь?
– Не знаю, чего я боюсь. Наверное, проснуться. Так, если зайдем в кафе – я плачУ. Ты поняла.
– Конечно.
Вскоре разговор пришлось сворачивать: было уже почти утро, у Антона заканчивались деньги на телефоне, а у Дины садилась батарейка.
Через несколько часов после того как ему удалось уснуть он снова пробудился в холодном поту и с колотящимся сердцем. Прежде чем он опомнился, с его губ сорвалось отчаянное «нет!». Антон отдышался и перевернулся на спину, даже не замечая, что простыня скомкана, как бумага в корзине для мусора.