Мне никогда в жизни не снились сны, а если и снились, я забывал их в первую минуту пробуждения. В ночь, когда Оля родила сына, мне приснился кошмар, который я помню подетально до сих пор. В том сне я долго блуждал по глухому темному лесу, выслеживая какую-то тень. Вдалеке я увидел очертания дома, в нем горел свет, а из трубы валил дым. Когда я вошел в этот дом, то увидел, как по стенам стекала вода, а на полу лежал младенец. Я должен был поднять его и унести из этого странного дома, но почему-то я вдруг испытал отвращение, развернулся и вышел. После этого дом стремительно разрушился под звуки детского плача. Это было последнее, что я увидел.
Проснувшись в холодном поту, я почувствовал невероятную боль в грудной клетке. У меня был жар, и ломило все тело. Я понял, что этот сон не к добру и что-то должно случиться. Только вот с кем? Со мной или с ребенком? Тогда я принял решение, что останусь с Олей, несмотря ни на что. У меня появилась новая и теперь уже более убедительная отговорка для самого себя: ради сына.
Такие странные и непонятные никому отношения были у нас с Олей. Они развивались, а точнее сказать, разваливались, на фоне ужасной обстановки в стране. Мне кажется, что у многих тогда была аналогичная ситуация. Рядом с женой меня удерживал только страх за ребенка, я чувствовал, что нужен своей семье в этот сложный период. Когда мне было тяжело, я вспоминал Эву, и, хотя я не знал, что тогда происходило в ее жизни, утешал себя тем, что ей намного тяжелее. По крайней мере, я так чувствовал. И, к сожалению, предчувствие мое меня не обмануло.
Глава восьмая
Мой дорогой Адам,
Собраться с силами и написать тебе письмо было невероятно трудно. Уже который день я не отлучаюсь от постели матери, у меня нет сил и времени даже на то, чтобы учиться. Хотелось бы обрадовать тебя, однако нечем.
В августе я потеряла отца. Он мечтал построить большой дом, а ему не дали разрешения на это. Для него это стало ударом. Мне так больно от одной лишь мысли, что человек, который выписал ему отказ на строительство, сейчас живет в свое удовольствие, а моего отца больше нет. Разве в этом есть справедливость? А сколько таких же судеб было загублено чиновничьей жадностью?
Моя боль постепенно утихает, однако в памяти навсегда останется тот ужасный день. Ужасный год, ужасная страна, ужасная жизнь… Нам с мамой очень тяжело без него. Его вещи повсюду, они хотя бы немного заполняют место в опустевшем доме. Знаешь, иногда я просыпаюсь по ночам просто от того, что боюсь увидеть его во сне. Мне очень страшно, я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, как я справлюсь без папы. Но я до сих пор дышу только ради мамы, о ней ведь некому позаботиться кроме меня.
Ее состояние сейчас стабильное, и только этим можно себя утешить. Она лежит уже несколько лет, и, конечно, ее положение требует особого ухода. Операция ей не помогла, потому что мы слишком поздно обратились за помощью. Маме сейчас намного тяжелее, чем мне.
Я чувствую себя призраком. Во мне не осталось чувств и эмоций, я просто живу и передвигаюсь. Прости, но я даже не могу радоваться за тебя, настолько сильно собственное горе. Я не писала тебе все это время, потому что боялась собственных чувств, думала, что справлюсь с ними в одиночку, не хотелось посвящать тебя в свои проблемы. Сейчас, когда я излила душу на бумагу, мне стало чуточку легче.
Надеюсь, ты простишь мне это письмо. Пусть у тебя все будет хорошо.
Твоя подруга Эва.
1 октября 1993
Опуская конверт с письмом в почтовый ящик, я уже не надеялся получить какой-либо ответ. Это был такой своеобразный способ обмануть реальность: ты думаешь о том, что событие никогда не произойдет, а оно берет и происходит. И наоборот.
Я шел на почту и думал об Эве. Я шел домой и думал об Эве. Я спал с женой, держал на руках новорожденного ребенка, завтракал, уходил на работу и думал об Эве. Я не думал о ней только когда работал и учился. Все, что меня окружало, будто перестало иметь смысл без Эвы. Она была неотъемлемой частью воздуха, которым я дышал. Она была моими жизненными силами, с помощью которых я передвигался по земле.