Я уверен, что между нами определенно была какая-то внегласная связь. Ощущение, что где-то там, за тысячи километров, живет частичка твоей души, твой родной человек, меня не покидало. Мне даже не нужны были письма, для того, чтобы знать, что происходит в ее жизни. Я почувствовал, что Эва потеряла близкого человека. Я почувствовал это в ночь, когда Оля родила сына. Спустя много лет я узнал, что у этих событий совпали даже числа в календаре, а таких совпадений не бывает. Сон с младенцем и разрушенным домом был связан с судьбами нас обоих.
Когда почтальон принес письмо, я даже не сомневался, что это ответ от нее. Я хотел верить в то, что меня ждут хорошие новости. Но я знал, что в письме написано о смерти. Я это чувствовал. Прочитав письмо, я впервые за много лет разрыдался. Как тогда, в седьмом классе. Я, взрослый мужчина, сидел в кресле и рыдал, как мальчишка. Я знал, что это такое – потерять отца. В тот момент я оплакивал и своего, и чужого. Мужчина может плакать только в двух случаях: либо из-за настоящей любви, либо из-за смерти. Это мне еще очень давно рассказал отец.
Прошло несколько дней, прежде чем я сел писать ответное письмо. На этот раз я знал, что написать. Настоящее соболезнование – это не просто слова, это твоя личная боль, через которую и тебе самому пришлось пройти. Сочувствие проявляется в аналогичной ситуации, которая произошла именно с тобой. Потому что слово «сочувствие» от слова «чувство». Если ты не знаешь, что такое чувство горя, то и нечего пустословить об этом, дабы посочувствовать ради приличия.
Я выразил соболезнование семье Эвы и счел нужным отправить вместе с письмом небольшую сумму денег. Конечно, я знал, что они вернутся обратно, – и они действительно вернулись обратно, все, до единой копейки, – но тогда для меня было важно хоть какое-то материальное присутствие в жизни Эвы. Я не мог приехать лично, за что до сих пор испытываю чувство стыда. Но с другой стороны, я был никем для их семьи. Да что там! Я и для своей собственной семьи никем не являлся. Благо, хотя бы для Эвы я что-то значил, и этого мне было вполне достаточно.
С того самого дня наша переписка стала более близкой и в каком-то смысле даже интимной. В одном из писем Эва написала, что наше общение помогает ей справиться с трудностями, пусть и немного, но все же она чувствует себя не такой одинокой. Письма – это некие целительные дозы, духовное успокоительное для души. Ты ждешь их долго, а получая, наконец, обретаешь покой. В этом отношении у нас с Эвой все было взаимно.
Этого не могла не заметить Оля, она на тот момент еще была моей женой. Как я уже говорил, она знала о нашей переписке. Когда я получал очередное письмо, то в спешке закрывался в комнате, а после выходил из нее умиротворенный и счастливый. У нас, мужчин, есть очень полезная способность делать тайники, до которых никогда не доберется женская рука. Так я поступил и с письмами, чтобы избежать вторжения в личную жизнь и повторных вспышек ревности. Я с удовольствием наблюдал за раздражением Оли, когда она не могла нигде найти очередной заветный конверт. Я полагал, что больший гнев она испытывает не от того, что я веду переписку с другой женщиной, а от того, что она не способна уличить меня в этом.
Таким образом, я постепенно подтачивал острие взаимной неприязни между нами. Подрастающий сын был единственной неизменной радостью в постоянно меняющемся мире. Правда, моим сыном он был до тех пор, пока ему не исполнилось три года. Тогда я понял, что он совершенно не похож на меня. Меня и раньше терзали сомнения, в конце концов, я был не таким уж ослом, каким меня видела Оля.
Я не пожалел денег, благо, тогда еще они у меня были, и в тайне от жены, с помощью приятеля, имеющего свои связи в заграничной медицине, отправил анализы на генетическую экспертизу. Когда пришел отрицательный результат, все стало на свои места. Я без лишних колебаний и угрызений совести развелся с Олей. К счастью, руки на себя она так и не наложила.
Конец ознакомительного фрагмента