Эва всегда была добра ко мне, несмотря на то, что зачастую она не получала подобного отношения в ответ. Некоторая резкость и эгоизм, доставшиеся мне от отца, начали проявляться во моих письмах с каждым днем все больше и больше. Я стыдился этого и тщательно старался избежать. Однако вскоре я совсем перестал интересоваться ее делами и настроением. Я просто писал о своих чувствах и эмоциях и посылал ей. Я стал тем несчастным, что оказался против воли на необитаемом острове и регулярно бросал в море бутылки с мольбами о спасении. Однако Эва будто не замечала моего нахальства, она понимала и прощала меня и мои бурлящие гормональные перепады.
Во всех ответных письмах я прочитывал слова поддержки, искреннего сопереживания, дружеской теплоты и материнской нежности. Чуть позже она стала начинать письмо со слов «Мой дорогой Адам». Эва осталась в моей памяти одиннадцатилетней отличницей, и я совсем не понимал, что она тоже, как и я, становится подростком, и ее организм и психологическое состояние так же меняются. Сейчас, осознавая все это, я понимаю, что подростковый этап будто прошел мимо нее. Из несуразной длинноногой девчонки она одним махом выросла в прекрасную мудрую женщину. Я понял, почему ее письма были для меня в тот момент дороже жизни: Эва отсекала сентиментальность и жалость, она взывала к разуму и сознательности, а это было именно тем, чего мне тогда не хватало. Я не хотел, чтобы меня жалели или превращали мой водопад жалоб в океан безысходности. Эва оказалась мудрее: она просто писала о том, что мне необходимо набраться терпения, что ситуация изменится очень скоро, что нужно взять себя в руки и вернуться в учебу, ведь у меня это так хорошо получается. Ее слова были целительными таблетками, которые меняли меня в лучшую сторону. Но тогда я был слишком неопытен и эгоистичен, чтобы ценить это.
Глава третья
Дорогая Эва,
Ты говоришь, что жизнь рано или поздно расставляет все по своим местам, и в мире есть место справедливости. Я не думал, что когда-то соглашусь с тобой, но, наконец, и меня настигло это счастье.
Мой отец вчера ночью умер от сердечного приступа. Странно, но я даже не плакал. Слишком много я выплакал за эти годы, чтобы скорбеть по отцу и говорить о том, каким он был замечательным. Потому что он не был замечательным. Он был жестоким тираном.
Я чувствую, что должен поддержать маму, потому что так нужно. Ведь теперь я единственный мужчина в нашей семье. Мама плачет целый день, а я не понимаю, почему. Ведь отца больше нет, а значит нет места насилию и страху.
Я чувствую себя узником, освободившимся от долгого заточения, и я счастлив. Это лучший подарок к Новому году!
Твой друг Адам.
28 декабря 1984
Сейчас, неустанно ругая себя за свою безвольную жестокость и стыдясь собственного гнева, я благодарю судьбу за то, что Эва не прочла это письмо.
По счастливому стечению обстоятельств, новогодняя почта не справилась с потоком писем и через неделю письмо вернулось обратно. Мама узнала об этом раньше меня. Я никогда не говорил с ней об этом, но знаю, что ей было очень больно. Я нашел это письмо в развернутом виде у себя на столе. Мама просто оставила меня наедине со своей совестью. С ее стороны это был очень сильный поступок, который послужил мне уроком на всю оставшуюся жизнь. Она не закатила мне ни одного скандала, она просто промолчала. И ее молчание было для меня самым ужасным наказанием, которого я меньше всего ожидал.
Нашей переписке суждено было оборваться с того самого дня. Я чувствовал ничтожность своих мыслей и стыдился их. Я ощущал себя тем тираном, о котором писал в письме, и мне было страшно от мысли, что я навсегда останусь таким. Прочитав новогоднюю открытку от Эвы, я разрыдался. Она пожелала мне счастья в Новом году и всего доброго. Также она писала о том, что мечтает встретиться со мной и посмотреть, как я вырос, уверяя, что я не узнаю ее. Тогда мною было принято решение, противоречащее моему эгоизму впервые за последнее время: я решил защитить Эву от себя самого и перестать писать ей письма. Это был разгар моего переходного возраста, и я не хотел, чтобы моя жестокость как-то потревожила ее доброе сердце.