…
Пишу в тот же день. Все смотрят на меня, как на идиота, поскольку я не танцую со всеми, а сижу со своим дневником. А я смотрю на них и думаю: «Как им может быть так весело?» И танцуют они более двух часов. Едят, пьют и танцуют. Едят, пьют и танцуют. Едят, пьют и… Что в этом интересного и весёлого? Как будто у них инстинкт включается, и они превращаются в пленников. И сил у них уже нет, а всё равно не сидят на месте. Словно их на прицеле держат. Кстати, пришли и мои знакомы: немец и англичанин. Они сидят с кем-то вдалеке от меня.
Рядом со мной есть свободное место. Я представлю, что рядом со мной сидит итальянец, и поговорю с ним.
(дата зачёркнута)
4,5 недели после катастрофы
На меня напали этим вечером. Какой-то пьяница с пистолетом. Что его побудило напиться до такой степени? Наверное, то же, что заставило меня начать курить.
(дата зачёркнута)
5 недель после катастрофы
У меня кто-то что-то спрашивает, и я кому-то отвечаю. Со мной редко шутят, и я улыбаюсь, но им неинтересно то, что происходит у меня внутри. И мой смех – это моя маска, за которой скрывается нерациональная тоска. Моя улыбка – это дождь в пустыне мрачных дум.
(дата зачёркнута)
5,5 недели после катастрофы
Что нужно этим французам? Я знаю, что им нужно. Я вижу их насквозь. Получить хорошую отметку по предмету или впечатлить девушку. У них нет иных мыслей или целей. Они односторонни, как лента Мёбиуса, а их желания просты, как зелёная Эвглена.
Мне хочется подойти к каждому и перерезать им глотки, по очереди. Чтобы они задумались над тем, зачем они жили, ибо их по-другому и не заставить. И пока из шеи будет расти алый букет, лепестками покрывая одежду и рядом стоящих людей, человек будет мыслить. Он задумается.
(дата зачёркнута)
6 недель после катастрофы
У меня есть тело, но нет самого главного. Сердца. У меня есть грудь с накачанными мышцами. У меня есть рёбра. Но если извлечь их и порыться внутри, то не найти наиболее значимого – души. И я понял, я наконец понял, что мои твердые внутренности были заменены жидким одиночеством, которое сочилось из меня каждый раз, когда мне причиняли боль.
Но однажды кожа не затянулась, я начал кровоточить, окровавленными кистями вытирая слёзы на лице. Мои элегированные внутренности начали плавно выпадать из моего тела. Я пытался их вставить обратно, вернуть, но они выскальзывали из рудяных рук, как мыло, и оставались на земле. И весь выпот, вырабатывающийся из моих жизненных сил, начал выливаться наружу.
6,5 недель после катастрофы
В тот день, когда я задумался над этим вопросом, «Что есть счастье?», я понял, что не могу на него ответить. А тот день, когда я спросил себя: «Счастлив ли я?» – был днём катастрофы. Это был день двойного перерождения и двойной смерти.
Я это понял! Спустя долгое время я всё-таки осознал! Я думал, что учёба даёт мне счастье. Я думал, что от самой жизни исходит счастье.
7 недель после катастрофы
Когда ты догадываешься, что одинок, ты видишь, что люди вокруг тебя не одиноки. Они жизнерадостны. Они шумят, веселятся и помогают друг другу. Но я-то знаю, что это взаимовыгодный паразитизм. Он ослепляет людей: вытаскивает из глазниц человека его глаза вместе с артериями и начинает острым ножом резать глазное яблоко на тонкие дольки, будто картофель, не позволяя этому человеку разглядеть, что существуют те, кто не является звеном этого мутуализма и кто испытывает рядом с ним горе.
***
Вана я не видел уже бог знает сколько. Я боролся с химией, как мог, и пытался ещё подрабатывать. Времени у меня, понятное дело, не было.
Я сдавал лабораторную работу своему преподавателю глубоким вечером.
– Патуста? Простите… Патусот? У меня есть один ученик – Патуста. Не обижайтесь, пожалуйста.
Он принял мою работу, поставив «успешно» напротив моей фамилии, и я спустился по главной лестнице в холл. В холле было тихо. Сторожа оторвались ото сна, увидели меня и опять задремали. Я взял пальтецо и вышел на улицу.
О, это блаженное чувство завершения дня, когда не надо больше ничего делать! Я потянулся, крепко вдохнул воздуха, чтобы зычно зевнуть, но не зевнул, потому что услышал знакомый голос.
Я взглянул налево и увидел двух человек, говоривших по-французски. Я прислушался:
– Для чего ты изучаешь la télépathie? – это был Ван. Он держал в руке сигарету. Когда он успел начать курить, я не понял.