— Капитан, это не…
— Вы согласны с этим? Отвечайте!
— Да, сэр.
Из траншеи кто-то быстро вылез наверх. Это был Конте, молодой солдат первого года службы, с шелковистыми черными волосами и лицом цыганского типа.
— Я извлеку детонатор, лейтенант, — сказал он, махнув рукой в сторону моста. — О чем здесь говорить-то, я пойду и выну его, вот и все. — Он начал спускаться по дороге к мосту.
— Конте, остановитесь! — крикнул ему Дэмон.
— Все будет хорошо. Я сбегаю за одну минуту. Я не боюсь…
— Я сказал, вернитесь назад! — еще громче крикнул Дэмон. Держа винтовку наперевес, парень в нерешительности остановился на полпути. Дэмон выругался; он понял, что парню пришла благородная, но не продуманная до конца идея спасти его от ответственности, разрядить своим действием напряженную ситуацию. Посмотрев на Таунсенда, Дэмон понял, что тот тоже догадался об этом, но сразу же решил истолковать поведение Конте в свою пользу. В глазах Таунсенда засверкали злобные искорки.
— Видите, Дэмон, даже этот парень хочет сделать то, что я приказываю.
— Дело вовсе не в том, хочет он или не хочет.
— А в чем же?
— В здравом смысле, капитан.
Губы Таунсенда искривились в слабой, почти сопливой улыбке.
— Мне кажется, что вы немного боитесь, Дэмон, — сказал он со своей витиеватой английской интонацией. — Может так быть, что вы боитесь?
— Конечно, боюсь. Любой человек, если он в здравом уме, должен бояться.
Таунсенд несколько раз кивнул головой, как будто этот ответ Дэмона подтвердил все, что он думал о нем.
— А я слышал, что вы были там довольно храбрым парнем, этаким смельчаком.
— Я не хочу напрасно рисковать чьей бы то ни было жизнью. Я скажу вам, что…
— Интересно. — Щегольский стек по-прежнему постукивал по выпуклой штанине бриджей: раз-два-три, раз-два-три. — Знаете, что я думаю о вас, Дэмон? — спросил капитан хриплым шепотом. — По-моему, вы плут. Большой и отъявленный мошенник.
Дэмон стиснул зубы. После Суассона и Мальсэнтера, после Мон-Нуара и долгих месяцев лежания на госпитальной койке в Анжере, после могил на свежескошенных пшеничных полях, безудержного рвения, угрызения совести и безысходного отчаяния — после всего этого стоять здесь, на краю этой грязной траншеи и выслушивать оскорбления такого преступно-безответственного и мстительного стервеца, как Таунсенд, было просто невыносимо. Совершенно невыносимо. Сержант Торри отошел от них футов на двадцать и стоял около траншеи, повернувшись к офицерам спиной. На полпути к мосту по-прежнему стоял Конте, лениво покачивая винтовкой и ковыряя носком ботинка яму на дороге.
— Мошенник, — повторил капитан Таунсенд непререкаемым тоном. — Вы никого не проведете, Дэмон. Не обманете ни одной души. Все эти ордена, принимая во внимание, что вашим тестем был бригадный генерал… Что может быть еще легче?
Дэмон до боли сжал кулаки и сделал шаг назад. «Этот мерзавец только того и ждет, — внезапно подумал он, сдерживая свой гнев, — чтобы ты оскорбил его, чтобы ударил, сбил его с ног, он хочет этого больше всего на свете. А потом он посадит тебя туда, куда пожелает. Да, да, и пошлет Торри, которого тоже ненавидит, изъять детонатор».
— Итак, Дэмон, хотите ли вы сказать что-нибудь, а?
«Ты мерзавец, безмозглый и презренный; одержимый мыслью об убийстве мерзавец», — хотелось сказать Дэмону. Но он не сказал этого. Переступив с ноги на ногу, он пристально посмотрел на Таунсенда и произнес безразличным тоном:
— Возможно, что вы, капитан, во всем оравы.
Эти слова как будто отпустили какую-то пружину. Таунсенд отпрянул назад и ударил щегольским стеком по ноге.
— Отлично! — воскликнул он, жестикулируя. — Вы — под арестом! Я заключаю вас под арест за открытое невыполнение приказа. Будете находиться под домашним арестом до дальнейших указаний. Ясно?
— Да, сэр.
— Отлично. Теперь идите. — Дэмон даже не шевельнулся. — Вы слышали, что я сказал? Я сказал вам идти отсюда!
— Хорошо, сэр. — Дэмон повернулся к траншее и крикнул: — Отделения, становись!
— Вы не имеете права! — воскликнул Таунсенд.
— Я хочу отвести подразделение в казармы, — резко ответил ему Дэмон. — К подрывному заряду нельзя прикасаться в течение периода от тридцати минут до трех часов, и вы это знаете, и я знаю, и все остальные знают…
Таунсенд побледнел.