Опершись ногами о стену, Сэм стоял сейчас на голове; Томми раздраженно наблюдала, как он, подогнув голову, перенес вес тела на шею, потом неожиданно сильно оттолкнулся от стены и в одно мгновение оказался на ногах.
— Боже, в тебе столько силищи, — глухо сказала она.
— Не так уж много, — ответил он и перешел к упражнению «велосипед»: прижав подбородок к груди, он быстро и бесшумно вращал ногами в воздухе. — Я устаю так же, как и все.
— Но для чего же тогда ты все это делаешь?
— Это единственны! способ держаться в форме. Если хочешь быть здоровым и подвижным, надо регулярно упражняться…
Она с досадой вздохнула и снова повернулась на бок. Бывали такие моменты, когда его упорство и настойчивость выводили ее из себя. Он действовал на нее так, что она испытывала угрызения совести. Ей бы надо было подняться, встретить его аккуратно одетой, в какой-нибудь блузке и юбочке, предложить прохладный напиток, прогулку на машине, свою любовь и ласку… Что с ней происходит? Почему она все время валяется на этой безобразной провисшей койке, как бездушная груда распухшего мяса? Почему эта проклятая армия не может обеспечить женатую пару порядочной двуспальной кроватью? Неужели это такая уж необыкновенная роскошь?
Она инстинктивно почувствовала на себе озабоченный взгляд Сэма. Он подошел к ней и сел на край койки.
— Как ты себя чувствуешь, дорогая?
— О! Растолстевшей, пожирневшей и совершенно непривлекательной! — Она криво улыбнулась. — Я не выношу даже одного вида пищи. Наверное, это от жары… А потом, мне все время вспоминаются разные деликатесы, которые я, может быть, когда-то и ела, а может быть, и не ела. А в следующий момент меня уже чуть ли не тошнит от одной мысли о каком-нибудь из этих деликатесов. Мне нужно было бы родиться сатрапом, падишахом или кем-нибудь в этом роде, тогда меня окружала бы целая толпа нубийцев, предлагающих мне разные сладости, а я пинала бы их, или принимала бы подарки, в зависимости от настроения… — Томми замолчала. Она была похожа на истеричную старую деву, на одну из тех злых, ограниченных, пучеглазых женщин с вытянутой шеей, которых она так боялась и ненавидела, когда была ребенком. «Надо взять себя в руки», — подумала она. — Я очень сожалею о вчерашней ссоре, — сказала она Сэму. — Извини меня, дорогой.
— И ты извини меня, — ответил он. — Мне тоже следовало бы быть более благоразумным.
— Нет, это я виновата, я уверена в этом. Я просто слишком раздражительна и никак не могу догнать сама себя.
— То есть как это?
— Я не знаю. — Она потерла рукой шею. — У меня такое ощущение, что, если бы в ближайшие две недели наверняка ничего не произошло бы, я отдохнула бы, опередила время и снова стала бы веселой и бодрой. Но все происходит наоборот: время опережает меня, и очень скоро я отстану от него на целый месяц, потом на другой… Глупо, правда? — закончила она, улыбаясь.
— Мой бедненький ягненочек. — Он провел своей натруженной рукой по ее лбу и волосам. — Хорошего в твоем положении пожалуй, ничего нет…
— Да, конечно, нет… А я почему-то думала, что будет что-то хорошее. Ты же знаешь, что всегда внушают впечатлительным и романтичным девушкам… Им говорят: «Пройдут волшебные месяцы, твоя походка потяжелеет, в глазах появится нежность и ласка, трепетный призыв…» Чепуха какая-то. Тебе просто весь день хочется рвать и метать, ужасно болят ноги, и вообще чувствуешь себя, как несчастный пингвин.
— Я понимаю… Тебе надо было бы сейчас поехать куда-нибудь.
— О, это было бы чудесно! Вайкики, или Комо, или поплавать где-то у Полярного круга, как та сексуальная дама Элси. Боже, я с удовольствием подрожала бы от мороза десять минут подряд. Ты знаешь, что я сделала сегодня утром?
— Что?
— Я надела на себя этот твой хлопчатобумажный халат, встала под холодный душ и прямо в халате легла вот сюда, на койку.
Дэмон посмотрел на нее встревоженным взглядом и, сжав ее руку в своих, сказал:
— Тебе не следовало, дорогая, делать этого, это опасно…
— Глупости. Через двадцать минут халат на мне совершенно высох. Я следила по часам. По крайней мере, меня это хоть немного развеселило… — Она глубоко вздохнула и неожиданно спросила: — Ну а как прошел этот день у тебя?
— Так себе. — Он сложил руки и начал теребить кончик большого пальца — еще одна его привычка, которую она считала пролетарской, хотя и не говорила ему об этом. — Собственно имеются кое-какие неприятные новости, — добавил он.