Тем не менее — Томми знала это — Джек неплохой человек; его нельзя назвать ни ограниченным, ни развратником. Он не бросает Мэй Ли, не волочится за другими женщинами, по крайней мере сейчас не волочится. Он направляет свою бьющую через край энергию на занятия в поле, на игры руководимой Сэмом ротной бейсбольной команды, в которой он хорошо справляется с обязанностями атакующего игрока на третьей базе. Беда лишь в том, что общих интересов с Мэй Ли у него оставалось все меньше и меньше; за несколько коротких лет он намного опередил ее. Единственное, чего не хватало для того, чтобы Джек «сорвался», это Ирен Келлер. Такая всегда откуда-то бралась, в любом гарнизоне — живая, яркая, чувствительная, необыкновенная наездница и танцовщица, ее глаза постоянно светились каким-то особым внутренним светом; молодые офицеры слетались к ней, как мухи к меду… Мэй Ли чувствовала все это интуитивно. Опасаясь ужасных последствий, она искала утешения и успокоении везде, где это было возможно. Сейчас она была снова в положении — событие, о котором она открыто сожалела, имея в виду дополнительные расходы на второго ребенка из получаемого Джеком мизерного денежного содержания. Мэй Ли инстинктивно задавалась вопросом: «До этого, когда я носила Расти, Джек был внимательным, ласковым и нежным ко мне; почему же ему не быть таким и сейчас?» Но теперь он не был таким; на этот раз он был угрюмым, раздражительным, вспыльчивым.
Томми взглянула на Мэй Ли. Бледные впалые щеки, огромные синяки под глазами. «О боже, она сейчас начнет плакать, — с раздражением подумала Томми, — что-что, а плачущих женщин я не переношу. Неужели они не могут взять себя в руки?» Однако раздражение быстро прошло и сменилось глубоким сочувствием этой женщине.
— Ох эти мужчины! — сказала она наконец вслух. Ее голос был более категоричным, более бессердечным, чем ей хотелось бы. — У них свой мир, и они идут своим путем. Неоспоримая правда состоит в том, что биологически мы, женщины, находимся в мышеловке. Находились, находимся и будем находиться… Мужчины никогда ни к чему не привязаны по той простой причине, что они и не должны быть привязаны. Для них не существует никаких последствий. Все последствия ложатся на пас, и они понимают это, и это заставляет их чувствовать какую-то вину. Поэтому они убегают стрелять из ружей, или подрывать старые, покрытые толем лачуги, или что есть силы бросать друг в друга бейсбольный мяч. Они воображают при этом, что заняты важным делом…
Разгневанная собственными словами, Томми неожиданно замолчала. Она почувствовала, что была в этой опрометчивой тираде вероломной по отношению к Сэму, но что поделаешь, все сказанное казалось ей достаточно правдивым. Чем они занимаются вот сейчас, в данный момент? Наверное, сидят в канцелярии роты и рассказывают друг другу анекдоты или вспоминают старый добрый Корнд-Уилли-Хилл, а их благоверные в это время штопают и стирают белье и возятся с драгоценными отпрысками.
— Такова уж система, — продолжала Томми сердито. — Они нацепляют все эти звездочки и нашивки, важничают и строят из себя бог знает кого. Это придает им чувство совершенства, товарищества и всякой другой чепухи…
Томми неожиданно замолчала. Ее лицо выражало гнев и отчаяние. Мэй Ли горько плакала. Большие сверкающие слезинки катились по щекам и падали на зеленое платье, впитывались в ткань, отчего она становилась похожей на блестящий старый тент.
— Томми, он теперь совершенно не интересуется мной…
— Не может быть, Мэй.
— Это все жена майора Келлера. Он… он влюблен в нее. — Расширенные, полные страха глаза Мэй смотрели на Томми с отчаянной надеждой. — Что мне делать, Томми?
— Ничего страшного в этом нет, — ответила Томми, — она заигрывает со всеми мужчинами.
— На вечере, две недели назад, она танцевала с ним.