— Просто предполагаю. Предположение необразованного человека. — Сэм снова улыбнулся. — Многие штабисты из окружения командующего в Шомоне были такими. Они сидели там, переставляли цветные флажки и отдавали приказы. Им не нужно было находиться там, где эти приказы выполнялись, и с теми, кто их выполнял.
— Ты сам говорил, что генерал Першинг — это лучший солдат из лучших…
— Правильно.
— Да? А разве не он командовал в Шомоне?
— Дорогая, всякий, кому дано право командовать и управлять, имеет какое-то окружение. Это вполне естественно. Немногие из такого окружения бескорыстны и глубоко преданы, некоторые обладают выдающимися способностями и честолюбивы в широком и положительном смысле, а большая часть служит на себя и честолюбива в узком, эгоистическом смысле. Першинга винить не в чем. Он должен был решать задачи и действовать, опираясь на тех, кто находился у него под рукой.
— Ты оправдаешь любого, — раздраженно заметила Томми. Ей почему-то захотелось не согласиться с ним, возразить ему, привести какие-то доказательства, но достаточно обоснованных возражении она не находила. — Перед Мессенджейлом открыты все дороги, и он далеко пойдет, — заявила она, многозначительно покачивая указательным пальцем. — Пройдет время, и ты сам убедишься в этом.
— Ты совершенно права. Он действительно далеко пойдет.
— У него есть все необходимые для этого данные.
— Все, кроме одного, — сказал Сэм, показывая двумя пальцами на сердце. — У него нет души. Он бессердечен к людям.
— Откуда тебе это известно?
Сэм встал и подошел к окну. От палящих лучей солнца и постоянно дующего из пустыни ветра синие занавески, сшитые из материала для мишеней, выгорели и стали теперь в некоторых местах бледно-голубыми.
— Он не считает, что люди в жизни — это самое важное. Что люди дороже и важнее, чем всякие тропы, симфонии и триумфальные арки.
— Боже, Сэм, но ты ведь только что сказал, что встречался с ним до этого всего один раз…
— В большинстве случаев этого вполне достаточно, чтобы оценить человека.
— Поспешное суждение. — Она бросила щетку для волос на прикроватный столик. — На этот раз ты не прав, мистер Верный Глаз. У него тонкое чувство юмора и вовсе не притворная, а естественная теплота. Я почувствовала это. Ты не прав.
Сэм ничего не сказал, и это возмутило Томми больше, чем если бы он неожиданно высказал какое-нибудь уничтожающее опровержение. Откинув противомоскитную занавеску, она скользнула в постель и тщательно подоткнула занавеску со всех сторон под матрац.
— У меня странное предчувствие, — продолжала она после паузы. — Мне кажется, что ты и он каким-то образом связаны, что через многие годы вы еще встретитесь и это будет ужасное время.
Сэм тихо, почти беззвучно засмеялся:
— Можно заранее сказать, что уважения с моей стороны он никогда не дождется.
— Ну зачем ты так…
— Я не завидую ему. Если это то, чего он хочет.
— И тем не менее тебе придется завидовать. В какой-нибудь отчаянной ситуации.
— Надеюсь, что этого не будет. — Раздевшись до трусов, Сэм лег на пол и начал делать упражнения для ног. Его тело было худым, но сильным, с рельефными в слабом свете лампы мышцами. — Одно можно с уверенностью сказать: он будет очень трудным противником.
— Да, конечно, — согласилась Томми, неподвижно наблюдая за тем, как он напрягает мышцы. — Но ты знаешь, он боится тебя.
Сэм остановился и посмотрел на нее.
— Почему ты так думаешь?
— Да просто мне так кажется. — Она засмеялась и, как маленькая девочка, начала болтать ногами; ее охватило игривое настроение. — Это твое упражнение можно было бы делать и вдвоем.
— Ты слишком шаловлива для уставшей жены и матери. Удостоена вниманием самого генерала Першинга, избравшего тебя партнершей для танца. Надеюсь, ты не очень-то возомнила о себе? — Он повернулся на живот и начал делать выжим на руках. — О чем вы говорили во время танца?
— О разном. Говорили о папе, о моей находчивости, храбрости и меткости в стрельбе… А ты знаешь, как изумительно он танцует!
— И больше ни о чем не говорили?
— О да, и о тебе, конечно. О тебе мы говорили довольно много: о твоей склонности к опрометчивым суждениям, твоем упрямстве, о твоем дурацком нежелании носить…
Сэм вскочил на ноги, выдернул противомоскитную занавеску из-под матраца, бросился к Томми и горячо поцеловал ее. От неожиданности она едва перевела дыхание. Томми почувствовала одновременно и угрызение совести и скрытое ликование: впервые за время замужней жизни она солгала Сэму в важном вопросе, впервые действовала тайно, пытаясь решить что-то за его спиной. Догадывался ли он о чем-нибудь? Она вспомнила лицо Ирен Келлер в момент, когда та танцевала с генералом: алчное, почти имбецильное из-за желания добиться чего-то обманом… Неужели и она была такой во время разговора с генералом? Неужели и ее могут отнести теперь к компании интриганок? К категории пользующихся благоприятным моментом, хитрящих и вымаливающих женщин, на которых она смотрела все эти годы с таким отвращением?