Куда тебя пошлют? На остров Лусон? В Вайоминг, назад в Техас или, может быть, в Никарагуа — в другую школу, в другой, затерянный на равнинах гарнизон? И мы по-прежнему будем ходить на субботние танцевальные вечера, ты так же будешь готовить солдат и изучать кампании Артаксеркса или самостоятельно учить финно-угорские языки… А потом, через десять или двадцать лет, тебе снова дадут майора, если посчастливится, конечно, и ты будешь готов к прежнему образу жизни на новом месте, а наши дети получат великолепную возможность избрать себе спутников жизни из среды таких же детей армии… — Она провела рукой по своим гладко причесанным волосам и неожиданно взъерошила их. — К чему все это, Сэм? Скажи мне прямо и откровенно. Ты же понимаешь, жизнь проходит, у нас ведь она всего только одна, а нам похвалиться, по-существу, еще нечем…
На этот раз Томми отнюдь не была на грани того, чтобы разрыдаться; она даже не повышала голоса, и это немало удивило Сэма. Однако в ее ровном, сдержанном тоне и в выражении лица было что-то такое, что тревожило Сэма больше, чем слезы.
— Я не знаю, что ответить тебе на это, — проговорил он вполголоса. — Кроме того, что я уже высказал, мне нечего сказать. Я просто чувствую, что нахожусь там, где я нужен и где должен быть.
— Но почему? — мягко воскликнула она. — Это противоречит всему разумному…
— Война тоже противоречит всему разумному.
— Значит, ты намерен сидеть здесь, как Воуто, в ожидании следующей войны, в надежде на еще одно кровопролитие, которое даст…
— Нет! — энергично перебил он ее, явно раздраженный. — И ты хорошо это знаешь. — Он вскинул руки вверх: — Если бы бог спустился сейчас в эту комнату и сказал бы мне, что войны никогда, или хотя бы в течение только моей жизни, не будет — нигде, ни большой, ни маленькой — я заплясал бы от радости. Ты не должна так говорить обо мне, ибо это неправда.
Томми прикусила губу, подошла к нему и, прижав его голову к своей груди, сказала:
— Извини меня, Сэм. Я действительно не имела права говорить о тебе так. Извини.
— Я знаю, что среди нас есть люди, подобные Воуто. Может быть, их даже больше, чем я полагаю.
— Но в таком случае тебе, может быть, лучше уйти из армии и оставить в ней тех, кто хочет убивать, кто любит войну и с нетерпением ждет ее? Может быть, в армии должны быть одни мясники и садисты?
Сэм покачал головой.
— Таких в армии достаточно. Тем более необходимо, чтобы в ней были люди и другого сорта.
— Сэм…
— Да?
— Сэм, — она откинулась назад и пристально посмотрела на него, — ты не боишься, а?
Сэм медленно улыбнулся:
— Я боюсь многого. Что конкретно ты имеешь в виду?
— Мир вне армии… Ты не боишься, что не найдешь в нем для себя работы? Пит Лоувелл нашел, а ты найдешь?
— Нет, не боюсь. Я мог бы найти работу вне армии, и неплохую. А почему бы мне не найти? — Он помолчал, смотря ей в лицо. — А по-твоему, я не смогу?
— Не знаю. Уж очень быстро все меняется, и мы совсем не подготовлены для жизни в таком мире. Многие, кажется, просто плывут по течению, лишь бы шло время. Возьми того же Хови Сирлеса, который играет на пианино на вечерах да рассказывает забавные истории. Или Уолта Марбюргера с его фокусами на картах и домашней варкой пива. И самое смешное в этом то, что по прошествии некоторого времени все, что происходит там, за главными воротами, начинает казаться сложным, предъявляющим какие-то требования… Ты слишком хорош для них, Сэм! — воскликнула она вполголоса. — Для этих бэтчелдеров, воутов и сирлесов. Ты понимаешь?
— Ты всегда говоришь так.
— Но это же правда…
— По-твоему, я слишком хорош даже для тех, кто был достаточно хорош для Гранта и Ли, для Вуда и Першинга, для полковника Маршалла и твоего отца?
— Да, — кивнула она. — Ты еще лучше. Ты мог бы достичь необыкновенных высот, я уверена в этом. Но это невозможно. При такой раскладке карт это совершенно невозможно. И всякий раз, когда ты вынужден идти на компромисс с таким болваном, как Бэтчелдер, ты теряешь частичку себя. Это война на истощение, Сэм: тебе приходится отдавать больше, чем ты получаешь…
— Может быть. — Сэм нежно обнял и поцеловал Томми в щеку. Утренний бриз лизнул верхушки высоких сосен, пошевелил их и покатился дальше, как будто в своей берлоге повернулся с боку на бок огромный ночной зверь. — Я люблю тебя, дорогая, — прошептал он ей на ухо. — Ты для меня в этом мире все. Ты и дети. У меня нет ни бешеных денег, ни своей конюшни, ни связей в канцелярии генерального адъютанта, и мне нечем особенно похвастать, как это делают другие. Но я не безразличен, дорогая, не безразличен к миру, в котором мы живем, к тому, что происходит в нашей стране.