— Сэмюел, это тяжкое обвинение.
— Вот как? Прошу прощения, это самые мягкие выражения из тех, что я мог бы использовать сейчас. Самые мягкие, самые осторожные обвинения из тех, какие я могу предъявить вам. Поверьте мне.
Несколько секунд Мессенджейл молча смотрел на свои ногти.
— Надеюсь, мы не станем подобными колкостями завершать эту доблестную кампанию…
— Не произносите этого слова! — раздраженно перебил его Дэмон.
— Какого слова?
— «Доблестную»! Не смейте его произносить! Вы не имеете права произносить это слово, так же, как и многие другие. Вы оскверняете его.
— Сэмюел, я уверен, вы не думаете так, этого не может быть.
— Не думаю? О, вы еще узнаете что и как я думаю об этом! Наступила короткая пауза. Глаза командира корпуса расширились, на лбу начала пульсировать набухшая вена.
— Неужели ваша почти тридцатилетняя карьера для вас ничего не значит?…
Дэмон попытался рассмеяться, но безуспешно.
— Мессенджейл, я сунул бы эту руку, — он поднял свою здоровую руку, — в горшок с кипящим маслом, если бы это позволило уберечь от вас хотя бы отделение солдат… Но это не значит, что моя карьера ничего не значит для меня. Нет…
— Вы уверены, Сэмюел? Вы совершенно уверены в том, что хотите поступить подобным образом? — Янтарные глаза потускнели, зрачки стали почти невидимы. — Вы сами изменяли свои планы, когда этого требовала обстановка. В Моапоре вы даже не подчинились приказу…
— Правильно. Но разница только в том, что я сделал это ради спасения жизни солдат и к тому же не жалел собственной жизни, находясь вместе с ними на передовой…
— О нет, там было и еще кое-что, не правда ли? — Губы командира корпуса искривила обычная для него снисходительная улыбка. — Некое необъяснимое удовольствие в том, чтобы вырваться на свободу и ни от кого не зависеть, сбить с толку окружающих, добиться нового триумфа для своей не очень-то удавшейся карьеры. И, как вы сами любите повторять — теперь это одна из любимых поговорок Печального Сэма, — все хорошо, что хорошо кончается.
Дэмона снова охватила ярость. Задыхаясь, он скомкал край простыни.
— Вы чудовище, — сказал он, и его глаза наполнились слезами. — Вы грязное хладнокровное чудовище! Ради своей карьеры вы сожрали бы собственную мать! Вы хуже, чем Бенуа-Гесклен! Тот по крайней мере был не способен ни на что лучшее. А вы!..
— Это на вас совсем не похоже, Сэмюел.
— Да. Не похоже. Действительно, не похоже. Если бы я был хоть наполовину таким, каким мне следовало быть, — только наполовину! — я встал бы с этой койки и вбил бы вам зубы в вашу отвратительную, лживую глотку…
Мессенджейл встал и, держа саблю у бедра, начал ходить взад и вперед в ногах койки.
— Вы ставите меня в очень трудное положение, Сэмюел. Поистине в очень трудное.
— Это единственное утешение.
— Раз уж эта неприятность произошла, я все же надеюсь, что мы сможем избежать строгого судебного разбирательства. Я не любитель ворошить грязное белье перед посторонними, особенно семейное грязное белье, если это случилось в семье…
— В какой семье?
Мессенджейл повернулся, крайне изумленный.
— В семье офицеров корпуса. А о чем же, по-вашему, я говорю? Корпуса, членом которого вы являетесь, Сэмюел, почетным членом. Я надеялся, что в этом отношении вы более стойкий солдат. — Он снова начал ходить взад и вперед. — Сэмюел, вы пробыли здесь достаточно времени. Двадцать восемь месяцев, не так ли? Это довольно долгая разлука с семьей и домом, с узами, которые удерживают человека от того, чтобы свернуть с правильного пути. Я знаю, что может сделать одиночество с человеком, находящимся в таком нервном напряжении. Это знают многие из нас. Это вполне понятно. Но там, в Вашингтоне, этого не поймут. А милая, наивная, введенная в заблуждение, нетерпимая в вопросах нравственности американская публика не поймет тем более…
— Вы подлец! — воскликнул Дэмон. — Вы и это вытащите на свет, да? — Лицо Мессенджейла оставалось совершенно невозмутимым. — Ну, конечно, вытащите. Вам мало было отправить Тэнехилл в Штаты, вы искалечили бы ее жизнь вместе с моей, если могли бы, вы уничтожили бы всех, кто угрожает блестящей карьере Котни Мессенджейла. Вы не остановились бы ни перед чем. — Он сжал кулаки, стараясь унять дрожь в голосе. — Ну что ж, приготовьтесь к взрыву, мистер. Если дело дошло до этого, то будь что будет. Отступать — не в моих правилах. — Понимаю. — Командир корпуса кивнул и, поджав губы, снова начал ходить по комнате. — Это достойно сожаления. Мне хотелось, чтобы вы поняли это. В более широком плане…