— Эта, прекрасная матрона В.,была замечательной женщиной, — восторженно повествует он с неизменной лукавой улыбкой, живой мимикой и широкими жестами, указывающим в сторону портрета на стене, — Как она была полна жизни и красива, кровь с молоком, бледная кожа и розовый румянец, крепкая женская фигура, строгий характер и абсолютно фантастическая жестокость. — Он улыбается еще шире, что я могу пересчитать, мне кажется, все его зубы, которых выглядит слишком много, а некоторые из них острые, словно рыбья кость.
— Как же она любила каждого сорванца и проходимца вздернуть над землей и спустить кожу, пока тот трепыхается в воздухе, подрагивая конечностями, как тряпичное чучело, — восхищается черт, постукивая копытами в сторону следующего изображения, я же, глядя на распухшие щеки женщины, упитанную шею в массивном колье и открытую грудь, пережатую атласным платьем, чувствую, как намокает спина и трясутся поджилки. Мое воображение живо представило картины пытки, устроенной привередливой матроной, и меня начало мутить, но я сдержался и поспешил прочь, к другому портрету, возле которого уже задумчиво расположился черт.
— Кардинал Р., темная фигура истории, отличался особой кровожадностью и бессердечием, а какой расчет! Столько богатств — и все его темной головой!, — ликует черт, покачивая шевелюрой и пристукивая копытом, — Очень замечательный вампир, выдающийся! Питался роскошно.
У меня трясутся колени, но я спрашиваю его, стараясь держаться спокойно:
— Вампир?
— Конечно, вампир. Какое множество живет среди людей, а они и не знаю, — говорит черт, словно не обращая на меня внимания, я же остановился взглядом на изображении холеного мужчины с жесткими, напряженными чертами лица и выраженными мышцами челюсти. Его квадратное рубленное лицо и раскрасневшиеся губы, глубоко посаженные серые глаза и черные волосы, очевидно, делали привлекательным у женщин, он был затянут в сюртук с золотыми пуговицами и рубиновыми вставками.
Он представлял так множество голов — родоначальников вампиров, людей, известных истории и неизвестных ей, но непременно великих для этого места, что они остались запечатлены. Пока я рассматривал портрет еще какого-то вампира, уж не запомнил имени, слишком у меня трепетало все внутри, черт стоял рядом, буравя меня взглядом. Его глаза упирались мне в висок, а угольные глаза худощавого мужчины с масляного изображения сверлили мой лоб. Тогда мой спутник, будто о будничных вещах, сказал мне:
— Подпиши-ка вот это, — и протянул мне лист бумаги. Я принял его из рук, пробегаясь глазами по буквам.
— Что это? — недоуменно спросил я, глядя на список из различных треволнений, ущерба и неприятностей, которые были скрупулезно подобраны от самого худшего к катастрофическому.
— Контракт, подпиши кровью, тебе это будет очень выгодно! — отвечает мне черт и его лукавый взгляд полный хитрости и какой-то удивительной веселости, следит за моим лицом, нахмуренным и мрачнеющим от каждой новой строчки. Он же продолжает:
— Подписав его, ты получишь три главных преимущества, обозначенных в верхнем столбце. И должен выбрать два дополнительных из длинного нижнего списка. Это обязательно! Есть из чего выбрать! — он улыбается, а я, вычитывая все пункты, недоуменно восклицаю:
— Какие мне тут преимущества? Болезни и несчастья одни.
— Подумаешь, подписывай! — говорит он мне нетерпеливо, просовывая в руку ручку-перо, способную вытянуть мою кровь и расписаться ею прямо на листе с дюжиной болячек и такой же дюжиной бедствий. От такого поворота событий даже я набрался наглой смелости и сунул ему в грудь дрянной лист.
— Нет, я это подписывать не буду! — воскликнул я, однако, поняв свою ошибку, попытался дружелюбно, мучаясь от пересохшего горла, навязчивого саднящего, добавить:
— Какой же от этого контракта прок?
— Ты не юли! — говорит мне черт, подбираясь ко мне поближе, а его копыта отбивают по полу, — Подписывай его, ты не уйдешь отсюда, пока не оставишь свою подпись.
— В чем тебе то толк от болячек да несчастий? — спрашиваю я, делая шаг назад, отходя прямиком в сторону виднеющейся деревянной двери, прикрытой, быть может, не на замок, а потому я старался на ощупь пятиться к ней, пока не очутился спиной прижатым в стену, держа по левую руку выход.
— Уж не твоего ума дело, — говорит он мне и его облик, лукавый, внезапно озаряется чем-то новым, искажается лицо в гримасе и глаза наполняются густой тенью, будто в нем поднимается клокочущая ярость. Он стоит напротив меня, преграждая путь, а я вжимаюсь в стену, повторяя: « Не подпишу я твой контракт, мне от него нету толку!».