Видимо, Долохов неприятно удивился, раз в течение минуты что-то возбужденно говорил в трубку. Удивительно длинный монолог для него. Даже с переднего сиденья Игорю был слышен отдаленный шум его голоса. И он не мог не отметить искру злорадного удовлетворения, что невольно вспыхнула в его душе. Возможно, это мелочно, но он никогда не утверждал, что он идеален.
— Да, папа, потом обязательно поговорим. Спасибо тебе.
И затем Нина мягко добавила, мстительно радуясь, чтобы мама и дядя Игорь это услышат:
— Я всегда знала, что могу на тебя рассчитывать, — и выслушав ответ отца, положила трубку.
Больше в этот день она не сказала ни слова. Ни матери, ни отчиму. Как бы она их ни любила и ни уважала, но горечь от их обмана переполняла её, оставляя глубокую рану, которая не скоро заживёт под тяжестью разочарования.
Нина
На следующее утро я сидела за столом на кухне, грея холодные от беспокойства ладони о чашку чая. Застывшим взглядом смотрела на тёмный экран телефона. В голове не было ни одной цельной мысли, только мучительное беспокойство, вызывающее тошноту, поэтому я так и не смогла заставить себя поесть.
Прошло больше часа как я приняла душ, уложила волосы, оделась и даже накрасилась. Влад не должен видеть меня расклеившейся, и переживать ещё и за меня, ему нужно думать только о своем выздоровлении.
Одновременно с приходом мамы на кухню пиликнул телефон. Пришла долгожданная смс от отца.
«Доступ для тебя разрешён».
Коротко и по делу, но всё равно я уловила в сообщении сухой тон и напряженность.
— Нина, ты так рано встала… — начала мама, и её голос растворился на периферии моего сознания.
«Спасибо», — написала сразу же, чувствуя, как в душе поднимается волнение от скорой встречи с любимым. В то же время я отчётливо понимала, что с отцом предстоит непростой разговор, и откладывать его не стоит. Но об этом я подумаю после.
В данный момент нет ничего важнее, чем увидеть Влада как можно быстрее, и узнать, что с ним всё будет хорошо. На глаза навернулись слёзы при мысли, что он мог погибнуть. Внутри меня всё сжималось от горечи и тревоги за любимого человека, который сейчас в реанимации и возможно борется за каждый вдох после операции.
Я внутренне приказала себе собраться и не раскисать.
И так чувствовала себя после бессонной ночи как выжатый лимон. К рассвету я провалилась в беспокойный сон, словно Алиса в черную кроличью нору, и мне приснился кошмар, напоминающий сюжет из фильма ужасов. В нём я изо всех сил старалась убежать от своих преследователей, понимая, что в случае неудачи меня ждёт печальный финал. Проснулась с тяжело бьющимся сердцем, отрывочные образы пробежали перед глазами, но быстро размылись в памяти, оставив после себя лишь глубокое чувство тревоги.
Неожиданно мамины слова проникли сквозь пелену моей тревоги за Влада и моральной усталости.
— …Нина, я понимаю, ты не хочешь со мной говорить. Услышь меня, пожалуйста. Я промолчала только потому, что искренне верила — так будет лучше. Хотела защитить тебя от переживаний! До нашего вылета из Сочи не было известно ничего конкретного о состоянии Влада.
— Ничего конкретного? Мама, ты вот серьёзно сейчас? — я пораженно посмотрела в глаза матери полные растерянности.
— Владу предстояла операция! Я бы знала и молилась за него. И пусть для тебя это пустые слова, для меня — нет! — практически прокричала я.
Мне было тяжело понять поступок мамы, потому что в своё время она пошла через похожее испытание. Испытание, сравнимое с мучением, когда каждый звонок телефона, каждое сообщение заставляет сердце замирать в надежде, и потом следует разочарование, которое ощущаться как болезненный удар. Маме ли не знать, как невыносимо бывает каждый день надеяться, что вот сегодня он приедет, и засыпать со слезами, понимая, что вот ещё один день закончился, а новостей всё нет. Неизвестность растягивала каждую минуту в вечность, окутывая сердце холодом неопределённости.
— Ниночка, я хочу, чтобы ты знала… Игорь тебе не позвонил, только потому что я попросила его пока тебе не говорить. А он… Он хотел сказать, но я…
Я взмахнула рукой, останавливая маму. Ей были свойственны порывистые поступки, когда она полагалась на свою интуицию, не думая об объективных последствиях. Ей, но не мне.
Прошла мимо неё, направляясь в свою комнату, чтобы взять сумочку.
Мама молчаливой тенью последовала за мной. Вот зачем, спрашивается? Я знала, что её молчание — это ненадолго. Мама терпеть не могла недомолвок, и тяжело переносила ссоры, предпочитая всё выяснить «на месте» и помириться. Она умела быстро прощать, в отличие от меня.