своей осиротевшей семье. И тогда я позволю тебе войти в следующий Круг, чтобы любой, кто пожелает, смог взять тебя к своему костру второй или третьей женой. Кивни, если ты поняла меня, дочь моя. Тами закрывает глаза и склоняет голову ещё ниже. - Женщина, которая тебя родила и которая отказалась от этого родства, собрала твои вещи, чтобы у тебя было, во что переодеться. Кто-то из них, чьи прикрытые ноги бесшумно переминаются, пока Первая Мать говорит, опускает перед Тами свёрток тёмной ткани, и она успевает увидеть ладонь с тонкими пальцами, придерживающую круглый, заметный даже под свободным платьем живот. Как странно, все они - и Первая Мать, для которой каждый в Деревне сын или дочь, Готовящиеся, с тяжестью под сердцем, каждая мать за этими стенами - словно нанизанные на одну нитку бусины. Одна к другой они передают саму жизнь, будто факел, зажжённый от самого первого в мире костра. И только Тами теперь оторвана и выброшена, как испорченный, негодный кусок - не Первой Матерью, нет, своей собственной, которая даже не пришла, чтобы сказать, как сильно она ненавидит. Внутри пустота. - Сегодня ты можешь провести время в размышлении о своей участи, но завтра на рассвете тебе следует приступить к работе и смиренным трудом зарабатывать себе прощение. Тами не поднимает головы, пока последняя Готовящаяся не уходит. И только когда слышит стук закрывшейся двери, позволяет себе спрятать лицо в коленях. Питер сразу же заявляет, что ему плевать за запреты деревенских дураков и он по-прежнему будет приходить и разговаривать с Тами, даже если для этого ему придётся выломать двери её темницы. Она поправляет мысленно - дома, будто пробуя эти слова на вкус: они всё равно остаются пресными и безвкусными, как ни старайся. И он приходит вечером, как и обещает, и без стеснения располагается на скамье - даже слишком вольно, как никогда бы ни поступил, будь они в её прежнем жилище. Тами комкает пальцы и не поднимает глаз, а он смеется и тянет к себе за шею, чтобы она прилегла на его плече, как раньше. - Вот, опять развела мокроту, - слышит она знакомое и удивляется: ну как он заметил? В комнатушке нет даже свечного огарка, а лунный свет теряется в темноте стен и в складках серого платья. Как тут увидеть такую мелочь, как влажные ресницы? Тами опускается щекой на его плечо и потихоньку успокаивается от знакомого тепла под рубашкой. Она вдыхает родной терпкий запах вперемешку с ночной прохладой - размеренно, полной грудью. И засыпает. Этой ночью она слышит голос Финна. Он перемежается смутными, неясными кошмарами - её новыми спутниками, и наутро она не понимает, слышала ли его в самом деле. Рассветная заря милостиво уносит за собой этот отзвук, а также приветствует с началом новой, молчаливой жизни. За порогом уже дожидается кувшин воды и кусок льняной ткани - должно быть, матушка Варва встала пораньше, чтобы опять позаботиться о ней. Чем заслужила такое внимание, Тами не знает, но ей становится легче от мысли, что ей всё ещё есть кого называть матерью, пусть и всего лишь в своей голове. Пока умывается, она думает, что понимает это решение - отказаться от одной дочери, которая виновата в смерти второй. Но вот что не укладывается в мыслях - ведь это значит потерять обеих. И ей хочется взглянуть в глаза родителей, чтобы убедиться: они знают, что сделали. Совсем скоро Тами понимает, что привыкнуть к новому порядку вовсе не так трудно, как представлялось. Это только поначалу было сложно сделать шаг за порог, и она долго стояла перед раскрытой дверью, прежде чем взяла себя в руки и вышла на солнечный свет. Казалось, обязательно случится ужасное: кто-нибудь бросит ком грязи или даже камень, станет кричать вслед проклятия - в общем, сделает всё то, что сделала бы сама Тами, если бы находилась по другую сторону. И когда этого не происходит, она сомневается не в них, а в самой себе - злой и ничтожной. Не поднимать глаз от земли привыкает так же быстро, как не говорить ни слова и притворяться глухой. Привыкают и другие - делать вид, будто Тами не существует. Она бежит по вытоптанной тропке к теплицам, после - к пастбищу, а на закате - обратно к своему убежищу, и ей не нужно на кого-то смотреть, чтобы рвать траву или подвязывать саженцы, как не нужно, что кто-то подбадривал или, наоборот, осуждал - ответить-то она бы всё равно не смогла. Сперва около её дверей постоянно кто-то крутится - в отдалении, будто присматривает. Необходимость, только вот интересно, Первая Мать так беспокоится за безопасность самой Тами или же Деревни?.. Но проходит и это: никто, кроме матушки Варвы и Питера так ни разу к ней и не приближается. Не приходят и Льяна, Яра... Работая по локоть в земле, Тами видит, как мелькают их яркие юбки среди луговых цветов, и слышит, как весело щебечут голоса, пусть и не может разобрать слов. Они слишком заняты подготовкой к свадебному обряду, чтобы обращать ещё на что-то внимание, убеждает себя Тами, но в глубине души знает ответ: больше им никогда не быть подругами. Глупо сожалеть, повторяет она себе раз за разом, разве не о свободе она так яростно мечтала? А молчание и одиночество - мелочь по сравнению с той ценой, которую уже пришлось за неё заплатить. Теперь, когда она может свободно передвигаться по Деревне и до глубокой ночи работает в полях, особенно страшно ненароком столкнуться с Финном. Встреча неизбежна, ведь вокруг высокая стена, а значит, слишком мало места, чтобы затеряться. Но Тами держит ухо востро и обходит стороной те тропы, на которых они могли бы пересечься. Впрочем, он и сам, похоже, не горит желанием лишний раз видеться. Впору бы и вовсе про него забыть, да только Питер будто специально заводит речь о нём каждый вечер. - Не надо было признаваться, глупышка. Ну, наказали бы Финна, а не тебя - что с того? Он ведь, знаешь, тоже не святоша. Бросился за тобой, когда ты запустила чашу ему в лицо, преследовал до самой стены. Ты-то, конечно, наломала дров, но ведь и он замарался - ворота ведь и не попытался запереть. Тами прикрывает веки, чтобы не видеть упрямого подбородка и губ, нашёптывающих опасные мысли, и всё думает: откуда ему так много известно о том, что происходило у ворот? Ведь сам он находился в Круге и не мог видеть, как отпирались засовы... Она всегда знала, как это сделать, с самого детства, потому что отец не раз брал её посмотреть на защитный ров и частокол, которые отделяют стену от леса. У запасных ворот никого в ту ночь не было, поэтому она и кинулась к ним, как к последней надежде. Память больше не скрывает страх, что бушевал в груди - страх хотя бы просто заглянуть Финну в глаза, что уж говорить о том, чтобы объясниться. И как готова она была пойти на любую хитрость, только бы он никогда не догнал её. Она всего лишь приотворила одну створку - ровно настолько, чтобы протиснуться и остаться незамеченной, и уловка сработала: Финн не нашёл ей. Он кричал, звал по имени, но лучше было бы сгореть живьём, чем выйти на этот зов. Прячась в тени острых пик, она стояла с закрытыми глазами до тех пор, пока он не ушёл А после... Как так получилось, что ворота остались не заперты?.. Воспоминания обрываются и вновь восстанавливают свой бег уже в спасительной прохладе оврага. Но Тами готова поклясться, что вины Финна в слуившемся нет, как бы Питер не пытался убедить в обратном. - Сегодня я видел Димиана. Он уже может снова выходить на стену в дозор. Этого уже Тами вынести не может. «Молчи, не говори ни слова», - хочется выкрикнуть ей в голос: к тому, что от неё отказались родные и подруги, ещё можно как-то привыкнуть, но Димиан... Как вымолить прощение за то, в чём она сама себя никогда не простит? - Он хотел уйти в лес искать Лету, но Первая Мать не разрешила. Она сказала, что её уже не вернуть, а значит, ему нет никакого смысла рисковать своей жизнью впустую. Тами сворачивается в узел и отказывается дальше слушать. А Питеру приходится уйти, так как он ничего не может с этим поделать. Рано или поздно, но Тами нарушает правила. Из-за Питера. Он приходит сразу, как стемнеет, и говорит: - На рассвете мы уходим на охоту. - И в его голосе Тами улавливает плохо скрываемую гордость. Она вздрагивает, а он смеётся, довольный произведённым впечатлением. Сейчас она замечает, что он одет иначе, чем обычно: на нём серо-зелёная куртка, такую же всегда надевал отец перед тем, как отправиться за стену, а у пояса - длинный нож. Питер почти любовно оглаживает ножны - конечно, первое настоящее оружие. - Ну, так положено, ты же понимаешь, - продолжает он. - Сначала выбираешь себе пару, а потом доказываешь, что способен заботиться о костре. Без этого не будет обручения. - Так ты всё-таки выбрал жену? - вопрос вырывается у Тами сам по себе, минуя все наложенные Первой Матерью запреты. Питер снова смеётся: - Вот ты и заговорила. Я-то уж испугался, что ты и вправду онемела. - Так выбрал? - Что мелочиться и изображать дурочку, когда уже выдала себя и своё огорчение. - Да. - Он выдерживает напряжённый взгляд. Тами не собирается спрашивать, кто она. Хватит и того, что Круг для Питера завершился тем, чем и положено, и он не стал пользоваться правом, данным всем мужчинам, - выйти из Круга одному. Но Питер и сам не может удержать язык за зубами, как будто ему действительно хочется поделиться с ней своим выбором. - Рина. Тами фыркает. - Ты же всегда называл её... - Рюшка-хрюшка, ха-ха! Да, говорил и сейчас говорю. Но она ничего, когда снимает эти свои дурацкие рюшечки с бахромой. Тами отворачивается, над