Скрипучим голосом старец заявил, что дорожит своим временем, и, не вступая в разговор с Добрыниным, принялся читать "Казус Тизенгауза", периодически посапывая носом. Читал он долго, внимательно, даже дотошно, ибо трижды возвращался к ранее прочитанному, а в конце фыркнул, разразившись заносчивой тирадой: писатели и журналисты, мол, распоясались - вместо того чтобы заниматься своим ремеслом и воспитывать наших сограждан, положительными примерами прививая им уважение к закону, они, видите ли, взяли за моду учить юристов уму-разуму, тогда как сами - стыд и позор! - напропалую хапают взятки за то, чтобы выгородить отпетых преступников и заодно с головы до ног оболгать бескорыстных слуг советской юстиции.
Видит Бог, сам бы рад получить взятку, да вот незадача - не дают, с саркастической усмешкой парировал Добрынин. Помимо того что писатель - не должностное лицо и применительно к нему о взятке как таковой вообще не может быть и речи, трудновато, черт их дери, найти тех, кто способен выложить крупную сумму за публикацию. В то же самое время стоустая молва твердит, что сюда, на Пушкинскую, приносят взятки мешками и чемоданами. Как будем беседовать дальше - в тональности крутобедрых базарных торговок или по существу?
Старец, как видно, не привык к жесткому отпору и нехотя согласился на деловой разговор, после чего Добрынин подчеркнул, что вовсе не намерен выгораживать Тизенгауза. Напротив, он принципиально не ставит во главу угла вопрос о его невиновности, предпочитая целиком сосредоточиться на беззакониях, совершенных сотрудниками УБХСС города Ленинграда. А виноват Тизенгауз или чист перед законом - это элементарно прояснится при проверке, поскольку разоблачение корыстной провокации автоматически расставит все по полочкам!
В течение получаса старец, с опаской поглядывая на часы, придирчиво рассматривал копии документов, требуя подробнейших пояснений, а затем вместо пуловера надел форменный китель с двумя генеральскими звездами в петлицах и куда-то заспешил, захватив с собой папку с очерком и конверт со слайдами. В ответ на предложение обождать в коридоре старец сказал: нет, побудьте здесь и, скупо улыбнувшись, выложил перед Добрыниным кипу свежих журналов.
Отсутствовал старец часа полтора, а по возвращении заговорил совершенно другим тоном. По его словам, Генеральный прокурор поставил дело гражданина Тизенгауза на особый контроль, вследствие чего полномочный представитель Прокуратуры в ранге государственного советника юстиции 3-го класса сегодня же в ночь отправится в Ленинград для проведения инспекции на месте, о чем надлежит поставить в известность осужденного. Что же касается дальнейшей информации по делу, то он всегда рад сотрудничать с писателем Добрыниным, который не должен обижаться на известную холодность в начале их встречи.
Тем временем в Ленинграде все складывалось явно не в пользу Тизенгауза. Вновь включившийся в работу адвокат со шрамом побывал на приеме у председателя городского суда и у прокурора города с жалобами, однако оба деятеля юстиции, в установленном порядке истребовав уголовное дело для изучения, с завидной быстротой отклонили притязания защиты, указав в ответах, что не усматривают оснований для принесения надзорных протестов. Мало того, в газете "Вечерние новости" от 14 сентября 1989 года появилась клеветническая статейка "Фиаско миллионера", где Тизенгауза выдали за матерого спекулянта, сколотившего громадное состояние на махинациях с евреями, которые при отъезде в Израиль не жалели денег на покупку уникальных произведений декоративно-прикладного искусства.
Наш клиент окончательно деморализован, сообщил Вороновский Добрынину во время очередного сеанса связи. В прежние времена после такого рода статейки впору было бы заказывать по нем панихиду. Придется спешно задействовать Евгения Петровича Скворцова, но для этого, как воздух, нужна серьезная публикация в центральной печати. Услышав про демарш на Пушкинской улице, 13, Вороновский одобрил нестандартный шаг Добрынина и заверил его, что должным образом подготовит Тизенгауза к разговору с представителем Москвы.
Забегая вперед, следует сказать, что ни Вороновский, ни Добрынин, ни сам Тизенгауз, в четверг побывавший на допросе в прокуратуре Ленинграда, так и не узнали всех подробностей инспекторской проверки, длившейся с 28 по 30 сентября. Да, признаться, особо и не интересовались ими, ибо ничто уже не играло сколько-нибудь заметной роли на фоне убойной силы события, происшедшего в ночь с четверга на пятницу: у кого-то из противников сдали нервы, из-за чего он подбросил на склад ГУВД сломанную скрипку с приклеенным к деке клочком медицинского пластыря, на котором пастой из шариковой ручки было написано по-русски: "Антониус Страдивариус, божьей милостью мастер из Кремоны".
А утром 4 октября Тизенгауз извлек из своего почтового ящика казенный конверт со штампом прокуратуры Ленинграда и письмом следующего содержания:
"Сообщаю, что прокуратурой города вновь истребовано и изучено уголовное дело в отношении Вас.
Состоявшиеся по делу судебные решения признаны незаконными.
2 октября 1989 года прокурором города в Президиум Ленинградского городского суда принесен протест в порядке надзора, в котором поставлен вопрос об отмене приговора от 21, июня 1989 года и определения судебной коллегии по уголовным делам Ленинградского городского суда и прекращении уголовного дела.
О результатах рассмотрения протеста Президиумом Ленгорсуда Вам будет сообщено.
Начальник отдела по надзору за рассмотрением уголовных дел в судах юрист 1 класса Такой-то".
52. БОЕГОТОВНОСТЬ No 1
В четверг, 12 октября, Затуловский допоздна работал у себя в кабинете на Каляева, 19, а когда подчиненные наконец ушли и он собрался мысленно прикинуть, что успел и чего не успел сделать, в дверях показалась испуганная мордочка старшего лейтенанта Пичугина.
- Можно, Роман Валентиныч?
- Заходи, Пичугин, садись. Принес рапорт? - За полтора года внешний облик Пичугина претерпел существенные изменения: на нем была коричневая куртка из мягчайшей замши, полосатые брюки с отутюженными стрелками, белые носки и лакированные полуботинки с нашлепками из фальшивой позолоты.
- Роман Валентиныч, виноват, - убитым голосом пробормотал он, не решаясь приблизиться к шефу.
- Сумел нагадить, сумей и отвечать.
- Вот увидите, я исправлюсь.
- Исправишься, как же... Только этого я не увижу.
- Роман Валентиныч...
- Брось, Пичугин, не лей впустую крокодиловы слезы, - непреклонно заявил Затуловский. - Учти, тебе ничего не поможет. Давай рапорт.
- Роман Валентиныч, почему выгоняют одного меня? - заныл Пичугин. - Ведь Митя тоже...
- Скажи, Пичугин, откуда в тебе столько бабства? - Лицо Затуловского скривилось от гадливого презрения. - Не успел приехать из Москвы ревизор в генеральском чине, как ты уже наложил полные портки. А теперь ни с того ни с сего киваешь на Брошкина. Хочешь, чтобы я устроил вам очную ставку?
- Не хочу.
- Мы люди справедливые, воздаем каждому по заслугам. Руководство сочло возможным оставить старшего лейтенанта Брошкина в кадрах для дальнейшего прохождения службы в Ямало-Ненецком национальном округе. Не был бы ты трусом, Пичугин, мы и тебя отправили бы куда-нибудь на край света, на остров Врангеля или же на мыс Шмидта. Понял?
- Роман Валентиныч, ей-ей, я вам еще пригожусь.
- Нет уж, Пичугин, нам с тобой вместе не служить. Садись, не маячь перед глазами.
Пичугин покорно опустился на кончик стула.
- Давно не маленький, должен понимать, что за глупость и трусость надо расплачиваться сполна, - спокойно продолжал Затуловский, обволакивая собеседника студенистым взглядом. - Учти, мне пришлось приложить усилия, чтобы избавить тебя от тюремной баланды. А ты вместо благодарности устраиваешь мне сцену у фонтана. Скажи, Пичугин, ну зачем ты подбросил на склад конфиската скрипку какой-то семижопинской фабрики щипковых инструментов, по-дурацки надеясь выдать ее за творение Страдивари?
- В голове помутилось. Сам себя не помнил.
- Врешь, Пичугин.
- Не вру я, честное слово! Митя Брошкин не меньше моего поживился на Бутлерова, да и другие...
- Ты же сам себя погубил, а теперь валишь с больной головы на здоровую. Пойми, Пичугин, выгоняют тебя не за то, что ты присваивал чужие вещи, этим здесь грешит каждый второй, а за то, что попался. Слышал такую пословицу: не пойман - не вор?