Добрынин гулко захохотал.
Лена повернулась лицом к Крестовоздвиженскому и заметила за его спиной Марину, чей недоуменный взгляд был выразительнее всяких слов.
Крестовоздвиженский старомодно расшаркался и представился Лене:
- Иосиф Николаевич!.. Всегда готов к услугам, чего, ей-богу, вам не пожелаю. Дело в том, что я - ортопед-травматолог...
Затем Лену познакомили с брюнеткой в соболях, оказавшейся женой Крестовоздвиженского, врачом-косметологом, после чего вся компания, переместившись к камину, стала внимать Вороновскому, дикторским голосом зачитавшему текст определения Верховного суда России по делу Тизенгауза.
- Надеюсь, дорогой Андрей Святославович, вы больше ни в чем не сомневаетесь? - насмешливо осведомился Вороновский, вручая бумагу виновнику торжества.
На Тизенгауза неловко было смотреть: ошалевший от нахлынувших чувств, он неуклюже опустился на журнальный столик, опрокинув чей-то бокал, и сидел, покачиваясь из стороны в сторону с блаженной улыбкой.
Лена смахнула набежавшую слезинку и резко обернулась, неожиданно ощутив чье-то прикосновение.
- Зайка, откуда ты знаешь Виктора Александровича? - сверля ее глазами, вполголоса полюбопытствовала Марина.
Лена припомнила недавний разговор в "волге" и тотчас решила отплатить подруге той же монетой:
- Не приставай. Все равно от меня ничего не добьешься.
- А теперь - к столу! - заглушая ее слова, призвал Вороновский. - Милости прошу!
Столовая находилась за лестницей, в глубине дома, поразившего Лену своей необъятностью. Все три ее окна были обращены на Финский залив, а посредине из конца в конец тянулся обеденный стол, сервированный на восемь персон, но способный уместить втрое больше гостей. Лену усадили между Вороновским и Тизенгаузом, и пока она украдкой оглядывала картины и горки с фарфором, на столе появились запотевшие графинчики с водкой, фигурные бутылки "кока-колы" и два блюда с жареными пирожками.
- Зимний обед на Руси, по старинным обычаям, непременно начинается с сорокаградусной, - потирая руки, известил Вороновский. - Первый тост очевиден - за Андрея Святославовича, человека мужественного и во всех отношениях достойного. Прозит!
Выпив ледяной водки, проголодавшаяся Лена за обе щеки уписывала горячие пирожки с мясом и с капустой. Пирожки были маленькими, невероятно вкусными и буквально таяли во рту. Судя по быстроте, с какой опустошились оба блюда, аппетит разыгрался не у нее одной.
- Вить, мне эта закусь как слону дробина, - пожаловался Добрынин, проглотивший последний пирожок. - Бьюсь об заклад, что в твоем хлебосольном доме найдется кое-что посущественнее. Например, окорок, паштетик, заливная рыбка, что-нибудь с икрой, а? Не жмись, вели Ларисе отворить житницы. - В поисках поддержки он обратился к Крестовоздвиженскому: - Джузеппе, сколько можно морить народ голодом?
Горничную звать не пришлось - она вкатила в столовую двухъярусную тележку с дюжиной бутылок вина и тарелками с зеленью и подогретым лавашем, а вошедший за нею пожилой кавказец в сорочке с закатанными по локоть рукавами нес на вытянутых руках метровое блюдо под серебряной крышкой.
- Аршак Самсонович! - окликнула Лена, сразу узнавшая шеф-повара из ресторана "Баку".
Польщенный ее вниманием, остролицый кавказец сверкнул золотыми коронками и, покраснев от натуги, водрузил блюдо точно в центр стола. Еще до того, как он, обмотав руку салфеткой, взялся за крышку, Лена догадалась, чем наполнено блюдо. И не ошиблась.
- Вот это дело, - одобрил Добрынин, шумно вдыхая дразнящий запах кебаба. Видит Бог, сейчас я отведу душу.
- Мировой харч! - воскликнул Вороновский. - Аршак, дорогой, будь добр, раздели компанию. - Он указал на свободный стул справа от себя. - Располагайся поудобнее и подготовься - следующий тост, не скрою, мы посвятим тебе.
- Виктор Александрович, только на пять минут, - согласился кавказец, усаживаясь за стол и озабоченно поглядывая на дверь, за которой скрылась горничная. - Женщине можно доверить все, даже кассу, но кухню - никогда.
Вороновский посыпал подрумяненный кебаб зеленью, обернул его лепестком лаваша, залил в торец гранатовый экстракт и точь-в-точь так же, как одиннадцать лет назад, в день их знакомства, галантно подал Лене, а кавказец, вытирая салфеткой струившийся по лицу пот, по-отечески сказал ей:
- Кушай на здоровье, красивая. Запомнила меня?
- Вас невозможно забыть - такой вкуснятины я больше никогда не пробовала!
- Благодари Виктора Александровича. - Кавказец один за другим наполнял фужеры розовым вином "Кемширин". - Это в твою честь он велел сделать кебаб.
- Дамы и господа! - Вороновский постучал ножом по столу, чтобы привлечь внимание гостей. - Дружно выпьем до дна за милого моему сердцу Аршака Самсоновича, магистра кулинарии всех времен и народов! Прозит!..
И застолье покатилось рекой. В тостах никто не солировал подолгу: сперва Вороновского в роли тамады сменил грубовато-задиристый Добрынин, а дальше настал черед Крестовоздвиженского, ничуть не уступавшего им в острословии. Даже обычно застенчивый Тизенгауз выказал себя с неожиданной стороны, несколько раз рассмешив собеседников до слез. О чем бы ни заходил разговор, Лене было интересно абсолютно все: как вслед за берлинской стеной прямо на глазах у Виктора Александровича, буквально за считанные часы, вдребезги развалилась Германская Демократическая Республика, как в застойные времена по неразумию мордовских властей Аристарха Ивановича приняли за инспектора орготдела ЦК КПСС и носились с ним по Саранску словно с писаной торбой и как прошлой весной Иосифу Николаевичу вручали мантию и диплом почетного доктора Эдинбургского университета, а Вороновский, специально прилетевший в Шотландию и нежданно-негаданно усевшийся в церемониальном зале рядом с Ириной Борисовной Крестовоздвиженской, корчил жуткие рожи, чтобы рассмешить его в самый торжественный момент. В этих коротких словесных зарисовках Лену, для которой светская жизнь была чистым листом, привлекали не столько закулисные подробности нашумевших событий, сколько сама ирония рассказчиков, их добродушное подтрунивание друг над другом, умение находить выразительные штрихи и видеть смешное в несмешном.
За кебабом последовала осетрина на вертеле, за осетриной - груши и виноград, за фруктами - мороженое и кофе по-турецки, а часа через три, когда обед подошел к концу, Тизенгауз увел подвыпившую Марину наверх, в отведенную им комнату, а Лена с Добрыниным и Вороновским пошла провожать Крестовоздвиженских. Их дача была по ту сторону Академгородка, неподалеку от границы с Зеленогорском, так что прогулка затянулась допоздна. Впрочем, никто никуда не спешил, за исключением разве что эрдельтерьера Якова, который стрелой носился по сугробам вдоль заборов, оглашая сонный поселок заливистым лаем.
С моря задувал колючий ветерок, но в шубе Лена совсем не ощущала холода. На свежем воздухе винные пары улетучились, в голове прояснилось, и сейчас она чувствовала себя как нельзя лучше. Оба спутника не давали ей скучать, по очереди рассказывая всевозможные были и небылицы, а она задорно откликалась на их реплики и радовалась тому, что великолепно провела день, наверняка самый беззаботный в уходящем году. Ее совершенно не волновало, чем этот день закончится и будет ли у него продолжение. Куда важнее казалось другое - вновь обретенная уверенность в себе.
Вернувшись в дом, они уселись у догоравшего камина и при свечах пили чай с тортом из "Невы". Есть не хотелось, поэтому торт достался главным образом Якову, глядевшему на Лену с таким трогательным умилением, что она не могла отказать немой мольбе пса.
- Не балуйте моего верного Якова, - попросил Вороновский.
- Он же смотрит мне в глаза, - оправдывалась Лена. - Совсем как человек.
- Рука дающего да не оскудеет, - сонным голосом пробасил Добрынин. - Вить, не пора ли на боковую? - После прогулки он осоловел и уже давно клевал носом. Эрдельтерьер пересел поближе к Лене и положил голову ей на колени.
- Яков, что я вижу? - осуждающе покачал головой Вороновский. - Раньше ты оказывал полное доверие только мне, а теперь изменил? Кто твой хозяин?
Пес еще теснее прижался к Лене и закрыл глаза, подрагивая ушами.
- Бьюсь об заклад, что псина сделала свой выбор, - поднимаясь с кресла, многозначительно заметил Добрынин. - Старик, это тебе ни о чем не говорит?