Они наносят удары и пропускают их. Им обоим странно, что нет никакой боли, только мрачное веселье и желание продолжать праздник до бесконечности. Время вокруг замерло, и ребята из своего летящего мгновения вольны по-своему разрисовать черно-белую фотографию...
Удар... Еще... Еще... Ха!..
Потом свет гаснет совсем. На глаза откуда-то сверху падает темнота, и в ней все звуки становятся ватными. Блаженная легкость превращает тело в воздушный шарик...
- Хорош, орлы... - доносится издалека. Это голос дяди Саши, и его почти не слышно. - Хорош, говорю!..
Голос тренера приближается, потом и вовсе раздается где-то внутри головы. Тот, кто теперь живет внутри Генки, ненавидит этот голос, который прогоняет его обратно в темноту. Но голос сильнее... Потом голос обрастает плотью. Взрослая, тяжелая, рука ложится на ватное генкино плечо и властно отодвигает всего Генку куда-то в сторону от праздника...
- Хорош. Брейк... Молодцы, ребята... Для первого раза достаточно.
Генка как будто открывает глаза, хотя понимает, что и прежде не закрывал их. Зрение возвращается полосами, будто кто-то медленно поворачивает жалюзи. И вместе со зрением приходит страшная, вся изрезанная тупыми ножницами, боль. Болит живот, болят руки, но больше всего досталось голове. Она вся состоит из боли и тяжелеет с каждой секундой. Теперь, как никогда, хочется лечь и уснуть. Но нельзя...
Очухавшись, Генка увидел перед собой Серегу. На того было страшно смотреть. Кровь из разбитого носа залила всю майку. Она была даже на перчатках, и Генка не сразу понял, что кровь на перчатках - его собственная. Все серегино лицо было как будто вылеплено из пластилина. В разных местах появились выпуклости, которым на нормальном лице быть не положено. Вокруг глаза медленно наливался синяк...
Дядя Саша поглядел на одного, потом на другого.
- Красавцы! - сказал он и потрепал обоих по макушкам. - Один другого лучше.
Тут Генка понял, что его собственная физиономия тоже изменила рельеф. И почувствовал на коже кровь. А на майку даже смотреть не стал - голова кружилась и без того.
- Вам бы еще удар поставить и защиту. Глядишь, и получится толк. А пока на сегодня все. Марш в раздевалку!
Генка с Серегой стояли и смотрели друг на друга. У обоих кружилась голова.
- Ну, - спросил Серый. - Чего "ну"? - переспросил Гена. - Мир? - спросил Серега. - Мир! - сказал Генка.
Вот так просто. Ребята обнялись и, поддерживая друг друга, поковыляли в раздевалку. Анюта, мимо которой они как бы невзначай прошли, поглядела на обоих со страхом и отвращением. А потом легко подхватила обруч и отвернулась...
* * * ...Фанфар слышно не было, но проводник Петя выглядел так, будто они вот-вот прозвучат. Он, правда, слегка пошатывался в дверном проеме, но все равно выглядел молодецки. В руке он держал стакан. В другой - кусок копченой колбасы, похожий на палку-демократизотор.
- Ппозвольть ппприсоединиться? - галантно спросил он. - А это что еще за чудо в перьях? - хохотнула захмелевшая Михална. - Йййа, ммежду прочим, ппп... ппп... - Проводник он, мать, - сказал Гена. У него слегка шумело в голове, то ли от последних воспоминаний, то ли от выпитой водки. - Ах, вот оно что, - пробасила Михална и подвинулась, освобождая место. Ну, заходи. Гостем будешь. - Скорее, это мы у него в гостях, - сказал Гена. - Зто ттточно, - улыбка Пети наводила на мысль, что ему никогда не суждено сняться в рекламе зубной пасты. - Ззза ччто пппьем? - Что-то у нас сегодня с тостами неразбериха, - сказал Гена. - Вот, Екатерина Сергеевна предлагает за скорое прибытие к месту назначения. - А мммне и в ддороге ххорошо, - сказал Петя, усаживаясь. - Жжживу я тут, ссами ппонимаете. - Ну, тогда - за твои десятикомнатные хоромы, Петя. Со всеми удобствами. - Ннналивай. - Держи. - Ттттолько хоромы, вввсе таки, нна одиннадцать ккомнат-то. - У меня, Петь, со счетом всегда было плохо. - Нну ладно. Ззза них! - Петя вкусно выпил и понюхал свою колбасу. Потом тихонько положил ее на стол и сделал глазки Михалне. - Вввот ввозьму и нне ссспрошу у ввас ббилетика. - Это отчего же? - Наверное, Михална для зайца по комплекции не подходит, - сказал Гена. - Нннет.. Тто есть дда, ккомплекция, она ссамая пподходящая. И гглаза у ввас, ммадам, ччч... - Черные? - спросил Гена. - Ччч... - Честные? - подсказала Катя. - Чччеловеческие... У ззайцев ттаких нне ббывает. - То ж мне, дед Мазай нашелся, - Михална зарделась. - Понятно, что человеческие. Ить я ж человек, как никак. И откуда ты взялся, такой щуплый? Из космонавтов, что ли, разжаловали? - Ннет, - помрачнел Петя, - ййя ттакой ввсегда ббыл. - Женат? - дежурно уточнила Михална. - Ннникак ннет. Ххолостые мы. - Ну и мужик пошел, Катерина! Куда не плюнь - в холостого попадешь. Нет у молодежи понятий за жизнь.
Петя, зарумянившись на "молодежь", придвинулся к Михалне на миллиметр.
- А ввы, пппростите? Ннне ззамужем? - Была, Петруша, да вся вышла. А тебе то что? Я для тебя стара, поди. - Ппперестаньте, мммадам. Пппочел бы зза ччесть пппредложить вам ррруку и ссердце. - Ты мне лучше водки предложи, а там поглядим.
Петя, галантно изогнувшись, промахнулся мимо стакана и вылил последние капли из бутылки прямо Михалне на подол платья.
- Ну, артист! - возмутилась Михална. - Куда тебе замуж, когда руки тясутся?! - Это от ввволнения, ммадам. Очень ввы мммое ссердце ззатронули кккрасотой ввашей. - Слыхали, как отмазался, прохвост? - Михална расхохоталась. - Прямо джентельмен у нас проводник-то.
Потом она тревожно посмотрела на Гену.
- Не последняя? - Нет, - сказал Гена.
И потянулся под полку за чемоданом...
* * * Генки сегодня не было в школе, и Аня приняла вахту в-окно-смотрящего.
За окном была весна. Последняя школьная весна 1982 года.
Ручьи, птичьи базары, почки - все было на своих местах. Не на месте была только душа. Аня ощущала внутри себя большие перемены. Она понимала, что с ней творится, но одно дело - понимать и совсем другое - чувствовать. Все, происходящее с ней, казалось ей сюжетом книги или фильма. Ей в этой истории выпала главная роль, она же была восхищенным зрителем. Ее больно ранило, если что-то в этой истории шло наперекосяк.
Вот, например, вчера. Генка устроил ей сцену ревности. А главное, к кому?! К Боярскому! Недавно она пересмотрела "Собаку на сене" и восхищенно отозвалась об усатом кумире всех девчонок. А Генка? Он начал орать, что этому прохвосту рядом с Тереховой вообще делать нечего. Тут, натурально, разъярилась сама Анюта и обложила "соперницу" так, что мало не покажется. В общем, слово за слово, они полностью разругались. Теперь Генка не явился в школу. А Анюте без него тут вообще делать нечего. Построить глазки Серому, что ли? Но его девчонки вообще не интересуют. Вон Ленка уже два года сохнет, а толку - ноль.
Анюта вздохнула. Трудно жить на белом свете, особенно весной.
Шел урок обществоведения. Неподражаемая Серафима в своем лиловом парике, под которым блестели умные свиные глазки и торчал картофельный нос, складно говорила о трех источниках марксизма. Откуда бы эти источники не вытекали, на весенние ручьи они не походили совершенно. Поэтому половина класса сохла по второй половине на бельевых веревках взглядов.
- Утопический социализм, - вещала Серафима, - это учение об идеальном обществе, основанном на общности имуществ, обязательном труде и справедливом распределении. Одним из первых утопических социалистов был Томас Мор, чей роман "Утопия"...
Аня глядела в окно. Вот Маруся, которая только два года назад закончила их школу. Идет и везет коляску. У нее был роман с этим... как его... Игорем, кажется... Такие шекспировские страсти горели, кому-то он там четыре зуба выбил из-за нее... Ох, а Генка и Серега перед соревнованиями такие чумные становятся, вообще не подойдешь... Да.. Два года назад закончила школу, и где теперь эти шекспировские страсти? Где полет души? Где любовь, короче говоря? Только и осталось, что скрип коляски...