Нет, надо возвращаться домой, не дождётся она здесь ни дипломата, ни комнаты. Но как вернуться? Она уже слышала злорадный шёпот за спиной: «Что, вернулась, покорительница Москвы? Не по зубам оказалась Первопрестольная?» А здесь засасывала безнадёжная рутина: работа – общага, постирать – приготовить – убраться. В театре три раза за два года была. И Москву знала не сильно лучше, чем когда приехала. А куда ходить? И когда?
Она тяжело вздохнула и машинально положила на весы кусок докторской, так же машинально добавив в уме двадцать грамм – она не зарывалась, работала очень аккуратно, но рублей пятнадцать-двадцать за смену имела. При этом пережила уже две контрольные закупки. Один раз обвес составил четыре копейки, другой – семь. Первый раз вообще ничего не было, на второй – пожурили, но акт составлять не стали: директор вышел, сказал, что она ещё молодая, на хорошем счету, ошиблась – с кем не бывает? В этом плане, конечно, за ним как за каменной стеной. Мясники работают откровенно нагло – обвес до пятидесяти копеек с пяти рублей покупки! И ничего! Их, похоже, вообще не проверяют, видимо, он договаривается – авторитет ого-го! Да и делится наверняка, но на самом верху.
Его могуществу, казалось, нет предела. Депутат Моссовета, делегат партконференций и съездов, член и председатель различных комиссий. Про его подвальный кабинет рассказывают легенды. Что там всё в коврах, везде антиквариат и хрусталь, огромный импортный холодильник и даже музыкальный бар с заграничными напитками. А самое невероятное – японский телевизор и видеомагнитофон – такая штука, которая показывает американские фильмы, в том числе непристойного содержания. Откуда берутся эти слухи, она не понимала – в этом подпольном кабинете никто никогда не был, во всяком случае, никто не сознавался. Откуда же тогда такие подробности – даже про неприличное кино? И как эти фильмы может смотреть коммунист и депутат? Впрочем, а как он может быть подпольным миллионером? Об этом тоже шептались между собой.
В это она верила. Самый осторожный подсчёт показывал, что в месяц Пётр Петрович Зуев имеет никак не меньше пяти тысяч рублей – только с их отдела он снимал тридцать рублей в день наличной неучтёнки. А ещё бакалея, кондитерский, молочный. А рыбный с мясным?! И наконец, винно-водочный! А теперь умножим всё на тридцать дней. А потом на двенадцать месяцев. А он работает директором уже тысячу лет! Сам любит рассказывать, как пришёл в этот же магазин учеником продавца ещё при Сталине. Вообще, он интересно всегда рассказывает – весь мир объехал. Все соцстраны, включая Югославию с ГДР, и некоторые настоящие капиталистические – ФРГ, Италию, и, подумать только, был в Париже! Эх, если бы не живот и эти ужасные морщины, а главное, неприятный запах изо рта! Что же он за собой настолько не следит? Нет, она не сможет. Бр-р-р!
Это не была любовь с первого взгляда. Поначалу он не выделял её из общей массы. Миловидное лицо с правильными чертами, стройная фигурка – мало ли таких на экономическом факультете, славящемся невестами на весь МГУ. Они несколько раз встречались в читалке, где она, по всей видимости, бывала гораздо чаще, чем он. Да и то сказать, его график не шёл ни в какое сравнение с расписанием студентов дневного отделения.
Однажды он оказался прямо за ней в очереди на возврат книг. Стоял, от нечего делать разглядывал старомодную русую косу красивого золотистого оттенка, аккуратную мочку с серёжкой-гвоздиком и нежно-матовую кожу щеки впол оборота. Судя по сдаваемым учебникам, она тоже была первокурсницей, но с отделения политэкономии, а значит, они вместе сдавали экзамены прошедшим летом. Только на разных потоках, а потому не пересекались. «Какая же она умная, если поступила на дневное», – эта мысль посещала его каждый раз, когда он сталкивался с дневниками, и у него уже развивался комплекс неполноценности.
Вот подошла её очередь, и он услышал чистый красивый голос – наверное, она хорошо пела. А потом она неожиданно повернулась, словно почувствовав, что её разглядывают, и он не успел отвести глаз. Совсем юная, она смотрела неожиданно внимательно, и была в этом взгляде спокойная доброжелательность, адресованная не ему лично, а миру в целом. Это притягивало, и было так приятно окунуться в тепло глубоких глаз. Они одновременно отвели взгляд, словно ничего не произошло, но осталось послевкусие, будто не хватило времени рассмотреть что-то важное в этом лице с правильными чертами, по-детски припухлым ртом и открытым спокойным взглядом.