В полном отчаянии, обезумев от страха, она, неожиданно для себя самой, со всей силы опустила зажатый в руке стакан на его плешивую макушку. Он вздрогнул всем телом и вдруг оказался необычайно тяжёлым. В панике, судорожно извиваясь, она выбралась из-под него. В голове пульсировала только одна мысль: «Убила!» Как бы не так! Пётр Петрович заворочался, издавая какие-то звуки, и в конце концов встал на четвереньки. Дожидаться развязки она не стала, пулей вылетев в дверь, которая, к счастью, оказалась не заперта.
Как оказалась на улице, она не помнила, осознав себя уже стоящей босыми ногами на ледяном тротуаре, с зажатыми в руке сапогами. Пальто осталось в раздевалке, но возвращаться за ним ей даже не пришло в голову. В очень кстати подошедшем трамвае она забилась в самый угол, чтобы редкие пассажиры не разглядели её порванные колготки и заплаканное лицо с размазанной тушью вокруг глаз. В общаге удалось проскользнуть незамеченной и сразу, не раздеваясь, юркнуть в постель, с головой укрывшись одеялом. Всю ночь она провела в каком-то полузабытьи, её колотил озноб, а мысль, что утром надо возвращаться в магазин, приводила в ужас. Но утром она догадалась померить температуру – оказалось тридцать девять, и она наконец с облегчением заснула.
Проболела она почти неделю, и это было с ней впервые с тех пор, как приехала в Москву. Соседки заботливо за ней ухаживали, забыв про распри. Ромка заходил каждый день, притаскивая фрукты и цветы, несмотря на то что они ещё до этого перестали встречаться. Это случилось по обоюдному согласию. Расставание было грустным и трогательным, и каким-то светлым. Впрочем, они остались близкими людьми. Он заходил, целовал её в щёчку, несмотря на протесты, что может заразиться, ставил всё новые цветы на подоконник возле изголовья и сидел, держа её за руку.
В один из таких дней она не выдержала накопившейся в душе тяжести и рассказала ему о том, что произошло, сначала всхлипывая, а потом уже ревя в голос. Рассказала – и полегчало, словно сбросила этот груз с души. Слушая её рассказ, он потемнел лицом, долго успокаивал, сказал, что всё образуется и чтобы она ничего не боялась. А потом, попрощавшись, ушёл, но как-то порывисто, не так, как обычно. Она с запоздалой тревогой подумала, как бы он чего не натворил, но потом успокоилась – а что тут натворишь, это же не пьяный в ресторане пристал, а депутат Моссовета. И спокойно заснула.
Ромка не знал, что он будет делать, когда встретит директора и депутата Зуева, но он знал, что после этого тот забудет даже думать о Лайме. Так, с белыми от ярости глазами и побелевшими костяшками на сжатых до боли кулаках, он вломился в головной магазин торга и, разрезав плотную галдящую людскую массу, как ледокол хрупкую льдинку, очутился сначала за прилавками, а потом и внутри служебных помещений.
Он был здесь впервые, но все магазины торга, да, наверное, и всей Москвы, так или иначе похожи друг на друга хитросплетениями своих изнанок, всегда нечистых и характерно пахнущих, несмотря на грозные предупреждения СЭС. А вот и дверь с табличкой «Директор». Ромка толкнул, она поддалась, и он вошёл без стука, очутившись в небольшом и тоже типичном кабинете. В голове успела промелькнуть мысль: «А подвальный-то кабинет, наверное, попросторнее будет!»
Вошёл, молча огляделся. За столом, традиционно заваленным накладными, сидел довольно крупный, довольно толстый и довольно пожилой дядька в очках, потёртом костюме и засаленном галстуке и что-то писал. На мгновение он даже решил, что не туда попал – слишком диссонировал затрапезный дядька с образом грозного Зуева. Но вот тот раскрыл рот, и всё встало на свои места.
– Эт-то ещё кто такой явился не запылился? – нагло, с издёвкой поинтересовался дядька, бегло окинув его взглядом, и, видимо, не найдя ничего интересного, продолжая писать.
Барского тона и взгляда тяжёлых умных глаз хватило, чтобы убедиться – перед ним негласный хозяин торга. Ромку это нимало не смутило, он даже несколько успокоился – развязный тон, манера тыкать незнакомцам сразу опустили Зуева с депутатского олимпа на заплёванный асфальт за гаражами пятиэтажки. Он оглянулся, заметил торчащий в двери ключ и мягко повернул его. Вот и всё, они – два самца, молодой и старый – остались вдвоём в целом мире, чтобы решить извечный мужской спор по первобытным, но не утратившим актуальности обычаям, а бушующий человеческий океан со своими современными законами, судами и милицией остался за этой хлипкой, но непреодолимой в сложившихся обстоятельствах дверью. Видимо, это почувствовал не только он – глаза за стёклами очков предательски забегали, безошибочно показывая, что их обладатель никак не ожидал такого поворота событий и проиграл битву за самку ещё до её начала.