Она прильнула к этой руке, и тёрлась о неё щекой, и готова была целовать её, но он мягко отнял руку и сказал севшим голосом:
– Мне пора сейчас, извини.
Видно было, что ему нелегко дались эти слова – он был живым человеком, который очень хотел, но не мог остаться. Она послушно кивнула. Он вышел, открыл ей дверь, подал руку. Холодный ветер обдал разгорячённое лицо. Они дошли до подъезда, сумка вернулась хозяйке.
– Мне нужно уехать. Может быть, на неделю, а может – на месяц. Ты будешь меня ждать?
Будет ли она ждать?! Неделю? Или месяц? Да она всю жизнь будет его ждать! Но она просто кивнула. Он всё понял, быстро повернулся и, не прощаясь, пошёл к машине. Хлопнула дверь, рыкнул, заводясь, мотор, и вот уже красные огоньки габаритов растворились в пелене дождя. Она так и не узнала, как его зовут…
Артист был в ярости. Он проигрался в пух и прах. Его агрессивная и вспыльчивая натура требовала выплеснуть эмоции, но на катране этого нельзя было делать. Каким дерзким и отвязным он ни был, но понимал, что не здесь и не сейчас. Катран был нейтральной территорией – все споры и разногласия оставались за бортом. Нарушить это перемирие означало противопоставить себя криминальному миру всего Союза, поэтому он молча поднялся и, играя желваками, пошёл к выходу.
Выйдя из люкса сочинской «Жемчужины», он заглянул в соседний номер, где забрал свою волыну, и направился прямиком в кабак. Смешно сказать, но денег не было даже на ресторан. Однако о таких мелочах он никогда не задумывался. Вчера утром, когда он приземлился в аэропорту Адлера, у него было на кармане десять штук – аккуратная пачка новеньких хрустящих сторублёвок, с лысым Лениным на каждой, в банковской упаковке. Это была его доля с последнего «дела» – питерского ювелира. Деньги «жгли ляжку» и требовали устроить «аккуратный бордельеро». В Москве он с большим трудом удержался, чтобы не отодрать шикарную «соску» прямо в машине – у него были на неё особые планы. Поэтому, выйдя из здания аэропорта и сев в такси, он первым делом велел отвезти себя к «маме Вике». Там, в частном доме с небольшим садиком, славящемся среди посвящённых роскошными и дорогими девочками, он прилично нажрался и прокувыркался с Маринкой до следующего утра. Сейчас с отвращением вспоминал, что, кажется, даже рассказывал ей, как верещал этот толстый еврей-ювелир, когда его «культурно» просили поделиться неправедно нажитым. Никогда с ним такого не было, чтобы распускал помело с марухой. Ну да ладно, проехали, она пасть не раскроет, знает, что за это бывает. Потом похмелился и как был, не спавши, поехал шпилить фишку. А здесь попал на братьев Самвела и Тиграна. В трезвом уме с ними никто не садился играть. Ему же было море по колено – казалось, что фарт не кончится никогда.
Кончился, и очень быстро. Вместе с деньгами. Почти десятку он проиграл за несколько часов. Хотел было поставить волыну, но старый Рашид сказал, что у него ремесло на кон не ставят. Когда он гневно вскинулся, толстый добродушный узбек дружески обнял его, что-то миролюбиво пошептал на ухо – он даже не разобрал слов, но ярость улеглась, и он снова смог себя контролировать. Мудрый человек – Рашид, всю жизнь «катает», такого насмотрелся. И то сказать, угомонить его – Артиста, утихомирить его необузданный нрав – таких людей найдутся единицы. Только потому и живы до сих пор братья-армяне. То, что он сдал пистолет в «предбаннике», роли не играло. Его потому и прозвали Артистом – в честь Брюса Ли, – что он мог голыми руками уложить и одного, и двоих.
Однако надо вмазать!
– Эй ты, иди сюда! Бутылку коньяка и пожрать. Как тебя там? Владимир? Ну надо же! Значит так, Вова, через минуту я пью и закусываю, и будет тебе счастье. Ты всё понял? Вперёд!
Через полчаса Артист отяжелел, веки сами закрывались. В нём боролись две чисто физиологические потребности – нестерпимо хотелось спать и при этом дать кому-нибудь в морду.
Словно в тумане, нарисовался метрдотель:
– Уважаемый, не изволите ли пойти отдохнуть? Вот ваш ключ, окна прямо на море. Про ужин и номер не беспокойтесь, вы – гость Рашида! Может быть, девочку пригласить?
Его прямо под руки отвели до кровати. Последней мыслью на сегодня было: «Вот же мудрый узбек, потому и живёт так долго!»
К обеду следующего дня его разбудил солнечный луч, сначала приятно ласкавший небритую щёку, а потом бесцеремонно перепрыгнувший на припухший глаз и заставивший сознание неохотно вернуться из путешествия во времени, где маленький тщедушный мальчик сначала мучительно убегал от кого-то невидимого и потому ужасного, а потом, отчаявшись, дал клятву стать самым сильным и больше никогда не убегать.