У приставов было скверно. Алене пришлось долго продираться через узкие коридоры, забитые народом, в рокоте плача, ругательств и разборок. Слякоть и серость перебрались с улицы и, казалось, поселились здесь навечно. Алена не ожидала подобного — тут давили не облезлые стены, не теснота и позабытые очереди — давило глухое горе, безнадежность и тоска. Когда Алена добралась до того, кто вел ее дело, она устала так, как не уставала от физической работы. «То есть сразу оплатить вы не сможете? — безэмоционально спросил ее молодой человек в ответ на ее рассказ. — Тогда ваша сумма вырастет ещё на семь процентов».
Алена вздохнула. Она, наученная главбухшей, знала об этом. «Приставам тоже надо на что-то жить». Алена оставила бумагу с обещанием платить ежемесячно от трёх до пяти тысяч в обмен на возможность продать дом и землю.
— Ладно, не арестуем, — меланхолично ответил пристав, играя сам с собой в компьютер. — Все на сегодня! — крикнул он в коридор и плотно прикрыл за ней дверь, хотя оставалось еще пятнадцать минут до конца приема.
Алена еле передвигала ноги под прицелом недобрых взглядов. Чужая неприязнь тяжким грузом ложилась на плечи, и вздохнула она только на работе, когда Марья Петровна отпаивала ее чаем.
— А когда все же будет начальник? — вырвалось у измученной общением с приставами Алены. — То есть, директор. Сергей, — торопливо поправилась она.
— Сергей Витальевич, — строго поправила ее старушка. — Не знаю. У его отца, бывшего нашего директора, второй приступ. Его парализовало. Пока он от него не отходит. У нас с мужем детей так и не было, и Сережа мне как сын. А у вас есть дети?
Алена поперхнулась чаем. Перед глазами потемнело, услужливое сознание выкатило из памяти сцену пятнадцатилетней давности…
— Почему ты не спишь? Что-то не так? — осторожно вышла Алена к Андрею. Курящему Андрею, что было странно.
— Все, все не так! — с ожесточением воскликнул Андрей, а Алену обожгло — чем же она успела настолько огорчить супруга? — Все, о чем мы мечтали, пойдет прахом из-за твоего эгоизма! Ребенка ей захотелось! А наше будущее? ты можешь легко оставить нашу жизнь такой же счастливой, как она была, или все испортить. Да ты посмотри, как живут все — мать с ребенком отдельно, отец — отдельно. Я уже нанянькался вдоволь! Как сестра родилась, так ее мне и сунули! У всех гулянки, а у меня два шага вперед, разворот, два назад. Потому что кухня была как ящик для картошки. Чем родители думали, рожая пятерых⁈ Детей они, видите ли, любят! Видно, детей в общем, или сам процесс! У меня штанов целых не было, все дырявое, на сто раз перелицованное.
Алена слушала и обмирала. Да, супруг говорил, что водился с сестрой, а она дура, радовалась, что из него выйдет замечательный отец! И его слова о том, что с детьми нужно повременить, посчитала проявлением мудрости и мужской зрелости. Но если, несмотря на предохранение, все уже случилось, неужели он не рад? Настолько не рад, что всеми силами толкает ее на аборт? Он вообще не хочет детей никогда?
Алена прижала ладони к животу. Тянущая боль превратилась в острую. Она подышала торопливо, пытаясь успокоиться.
— Я ушел не потому, что я тебя не люблю, — уже спокойнее произнес супруг. — Просто тем Альчиком, в которую я влюбился, ты уже не будешь. Это правда. Я не отказываюсь от отцовства, хотя… — с сомнением оглядел ее Андрей.
Эта его постоянная, необоснованная ревность! Можно подумать, она когда-то давала ему повод! Можно подумать, у нее был кто-то, кроме него!
Неожиданные намеки резали не хуже ножа. Чудовищная боль сбила с ног, прервала дыхание…
— У меня была одна беременность, — сухо ответила Алена, возвращаясь в настоящее. — Но я не смогла уберечь ребенка. И больше не будет.
Показалось, спокойно произнесла, но Марья Петровна изменилась в лице.
— Ну ничего, ничего, — приобняла ее, и у Алёны защипало в носу.
Трудно оказалось избавиться от мыслей о человеке, который не так давно составлял всю ее жизнь. Тонкие нити, порой рвавшиеся от грубого слова, от обиды, обманутых ожиданий, нарастали вновь. Но теперь нет. Теперь рвалось все сильнее и сильнее. Лишь иногда Алена, глядя на теплый свитер горчичного цвета с лазурными вставками, ловила себя на мысли о том, как бы он пошел к серо-голубым глазам и светло-русым, почти белым волосам Андрея. Мгновенная боль продирала до дрожи, словно она случайно заглянула в чужую счастливую жизнь…
Однажды позвонил знакомый, попросил свести с Андреем, «так как тема очистных сооружений под патронажем Румынии сулит громадные перспективы». Так Алена узнала, чем теперь занимается ее супруг. Бывший супруг, не забывала она повторять сама себе. Больше людей из прошлого не появлялось. Алена оставила свой новый телефон везде, где только могла. Но две ее близкие подруги, связь с которыми она потеряла три года назад, давно уже не заходили в социальные сети и не оставляли ни телефонов, ни почты.
Видимо, реал пожирал и время, и мысли людей. По большей части они думали о том, как выжить от зарплаты до зарплаты, а уж если у кого были кредиты или ипотека… А может, боялись мошенников. Алена сама за сутки до признания супруга, перевернувшего ее жизнь, попалась в лапы мошенников. Старая знакомая, бетившая ее тексты, попросила о помощи. Сдержанно, что Алена списала на критическое состояние. «Ребенку плохо. Помоги чем можешь». И Алена попросила о помощи читателей, а потом выслала две тысячи. Все, что смогла собрать. Тем горше было узнать, что кто-то просто взломал Вконтакт.
«Не сожалей ни о чем. Считай, что это твой счастливый билет в новую жизнь», сказал ей Павел в ответ. К Павлу и его матери Алена забегала часто. Ярик, йоркширский терьер, перестал рычать на нее. «Два Павла забрали двух Яриков», — посмеялся сосед в ответ на ее недоумение. Такое невероятное совпадение — собака бывшей соседки Людочки и собака ее настоящего соседа Павла оказались из одного помета. Ярослав и Яромир. Придумай Алена это в своей книге, ее бы высмеяли за неправдоподобность. Но жизнь оказалась причудливее, чем любая фантазия.
Алена делала сама все, что позволяла не сильно здоровая спина. Бригада узбеков приходила в выходные «отдохнуть», как они это называли. Штукатурили откосы и стены, установили двери. Второй месяц пролетел незаметно, а за ним и третий. Ее жизнь менялась и меняла ее. Порой, замечая собственное отражение в зеркале, Алена не узнавала себя, настолько свободной и улыбчивой была та молодая женщина. Что же до бывшего супруга, в отношении с Андреем все застыло. Он не отдавал ключи от Яблонево, не забирал вещи и не выписывался из квартиры.
«Прости, мне просто некуда», отписался он на ее очередную просьбу о выписке, когда она решила припомнить ему «все-ради-тебя».
— Влипла ты, подруга, — доложила Людочка, взяв на руки запричитавшего Ярика. — Эти придурки отстали не навсегда.
— Ты рушишь все мои замки, — вздохнула Алена.
— Ну и правильно делаю!
— Все равно я ничего изменить не могу.
— Они чего-то ждут от Андрея. Может, куш от этого нового договора? Румыны, ты сказала? — переспросила Людочка. — Возможно, поэтому и отстали. Все равно ходи да оглядывайся. Что со второй работой?
— Не берут. Не знаю почему, — доедая обожаемую шарлотку, доложила Алена. — Ну как она получается такой вкусной?
— Потому что сделана из таких кислых яблок, что другие только выкидывают. Если у тебя есть лимон…
— Сделай из него лимонад! — хихикнула Алена.
— Это я не про лимон и не про яблоки. У меня есть знакомый, занимается антиквариатом. Его мне не страшно впустить в дом. Может, у тебя что есть? Он над какой-то бабкиной коробочкой весь истрясся и выдал десять тысяч. Что? — округлила она глаза в ответ на удивление Алены. — Не только тебе бывает трудно.
За что Алена уважала Людочку, так это за неизменный оптимизм. Подлинный, не наигранный. Соседка всегда считала, что ухватит за хвост свою удачу и не вешала нос.
«Доча, если что найдешь — продавай, не жалея», — разрешила мама.
Высокая китайская ваза, побитая с одной стороны, ушла за десять тысяч — больше, чем Алена выручила за каслинское литье, пусть и со сломанной ногой.
— Как вы умудрились это сломать? — недоумевал знакомый, разглядывая статуэтку двух всадников.
— Муж посчитал, что я плохо протираю, и решил вымыть в ванной. Вот и… — вспомнила Алена.