Что-то заставляло меня быть снисходительнее к другу, чем к себе. Ему я давала те советы, которым сама бы не стала следовать. Парадокс.
- Миш, иди к ней, - сказала ему от сердца. Если моё разбито, то это не значит, что у всех должно быть также. Возможно, их, Мишку и неизвестную мне Олю, надо всего лишь подтолкнуть друг к другу. - Просто иди и скажи, что любишь.
- Да она и не вспомнит меня даже. О чем ты говоришь, Вик?
- А ты попробуй! – настаивала на своём.
- Н-е-е-е-т, - со вздохом протянул Мишка. - А вдруг у них всё серьёзно, и она любит его. Не хочу, чтобы Оля страдала. Не хочу мешать её счастью.
- Просто попробуй, - увещевала шефа. Вот же упрямый какой. - Может, там не так всё гладко, как ты хочешь это видеть.
В душе было странное ощущение. Сладко и горько одновременно, если можно так выразиться. Совершенно неописуемая радость за Мишу и совершенно неописуемая горечь за себя, ведь я так чувствовать не могу, да и меня никто так не сможет полюбить. Хотя я не жалуюсь и знаю, что может принести эта любовь тому, кто любит. И если эта его Оля не полюбит этого мужчину, моего друга, то она полная идиотка.
- Я могу чем-то помочь тебе?
Ему! Я хочу помочь ему! Впервые за долгое время это чувство пробило грудную клетку, закралось в сознание вполне осознанной мыслью. Ради того, чтобы хотя бы кто-то мог испытывать эти ощущения, эту любовь, и не страдать.
Мишка молчал около минуты, а затем поднял голову и тихо произнес:
- Пригляди за ней в этот день, пожалуйста. Через три месяца у неё свадьба, - дальше он стал сбивчиво и торопливо объяснять мне. - Не хочу быть тут. Я нанял человека, следить за ней, - мои брови поползли вверх. - У неё нет никого. Нет подруг. Родители оборвали все связи давно. Нужна будет помощь, помоги ей. Только обо мне ни слова, не впутывай меня. Тебе сообщат о её свадьбе.
- Миш, а сам ты? Что…
- Не могу, - перебил он меня. - Я дал слово её родителям. Не могу я, - запустил он руку в волосы, убирая челку со лба.
- Да пошли их к черту, – присела к нему.
- Не могу. Они меня винят в смерти их сына, и я частично виноват.
- Чушь собачья! – попыталась вразумить друга.
- Я дал слово…
Мишка взял с меня обещание, что я помогу. И я помогу, когда придет время!
Мишкина же хандра привлекла ко мне внимание двоих людей.
Почему ко мне? Я тоже задаю себе этот же вопрос.
Во-первых, Дарьи, что осаждала мой кабинет с вопросами о начальстве. Что? Куда? Как? Почему? Зачем? Так как она не знала, что часть клуба теперь моя, а мне надоело её постоянное нарушение моего личного пространства, я решила обозначить границы дозволенного, после чего Даша благоразумно ретировалась. Правда, до соседнего кабинета Мишки, где начала возмущаться о его решении взять меня в компаньоны.
Во-вторых, всякие перепончатокрылые, а именно шмели. Точнее один Шмель. Уже через пару недель его «дружеских визитов» к нам в заведение я стала сходить с ума. Этот жук приходил изо дня в день, решив взять меня нахрапом. Разговоры о Мише были лишь предлогами, чтобы попасть ко мне в кабинет. Не единожды Шмель проникал в него и без моего ведома, дожидаясь меня за чтением моих бумаг. Меня это сначала веселило, а потом стало пугать. Чересчур пристальное внимание к моей персоне всегда меня напрягает.
И так уже не могло продолжаться дальше, ведь моё терпение подходило к логическому завершению, а депрессия Мишки могла быть обсуждена с ним непосредственно, минуя меня, хоть наши беседы с Сашей только начинались с Мишки, всё больше уходя в личные темы и разговоры. Заканчивались они непременно мной: вопросы о моей жизни, моих увлечениях, о моем окружении. Честно, иногда чувствовала себя словно на допросе.
И только я собралась с духом выдворить Александра, как этот жук пошел на опережение и пропал сам. И мне бы обрадоваться (ведь сама этого хотела), так нет же, начала париться, не случилось ли чего с перепончатокрылым. Мишка же молчал как партизан, совершенно меня этим огорошив. Ведь сводничал, а тут вдруг безмолвствует.