— Если я соглашусь с твоим предположением, что что-то из этого имеет какое-либо значение, я не понимаю, как это хоть что-то меняет, — Гермиона шмыгнула. — Том может быть реинкарнацией Мерлина, или забытым дальним внучатым племянником Гриндевальда, или маглорождённым. Но всё останется прежним: он всё ещё староста, он всё ещё получает все «превосходно», и последние два года он побеждал в турнирной таблице дуэльного клуба.
— Это меняет всё, — сказал Нотт. — И то, что ты не можешь этого понять, — причина, почему я в Слизерине, а ты — нет, — Нотт остановился на секунду, сузив глаза в вычислениях. — Я видел твоё лицо, когда я использовал слово, чьего значения ты не знала. Информация за информацию, Грейнджер. Я одолжу тебе книгу своей семьи о легилименции, а взамен ты расскажешь мне всё, что ты знаешь о Риддле.
Это было соблазнительно для Гермионы.
Она не особенно много знала о семье Тома, поэтому она едва ли что-то даст со своей стороны договора — но Нотт этого не знал. А взамен ей дадут книги, к которым у неё никогда не было доступа. Легилименция — та толика информации по теме, с которой с ней поделился мистер Пацек, — была под большим запретом. Немногие книги, которые печатали на эту тему, никогда не допускались к открытой продаже. Наоборот, как многие книги о редкой магии, их покупали напрямую у авторов и годами прятали в семейных библиотеках и частных коллекциях.
(Гермиона исследовала алхимию, когда изучала нелогичные правила магии. Она узнала, что существовали рецепты для постоянной трансфигурации неблагородных металлов в драгоценные, и не только традиционная формула по превращению свинца в золото, но ещё железа в магически улучшенный металл, который в волшебном мире называли «гоблинское серебро». Конечно, то, что она прочитала, было скорее предположением, чем фактом, потому что подробности о том, как это работало, тщательно скрывались как коммерческая тайна. И не было ничего в мире — магловском и магическом — более раздражающего Гермиону, чем когда ей давали одну страницу информации, а затем говорили, что ей не разрешено читать остальную часть книги.)
— Что останавливает меня от того, чтобы уйти прямо сейчас и рассказать Тому, что ты делаешь у него за спиной? — поинтересовалась Гермиона, зная, что всё, что она сделает, будет иметь последствия, и даже если казалось выгодной сделкой, всегда было что-то, что называлось «слишком хорошо, чтобы быть правдой».
— Зачем тебе? — ухмыльнулся Нотт. — Ты лишишься возможности и ничего не получишь взамен. Это была хорошая попытка подумать в стиле Слизерина, Грейнджер, но в конечном итоге в тебе всё равно слишком много Рейвенкло. Что тебе нужно понять, у людей типа Риддла не бывает друзей.
Она не потрудилась спорить с последним утверждением:
— Ладно, — сдалась она. — Ты одолжишь мне книгу независимо от того, насколько тебе поможет моя информация? И ты не устроишь очередной припадок из-за ответов, которые получишь?
— Я не устраиваю припадков.
— А я не безнадёжно невежественна.
— Хорошо! — скрипнул зубами Нотт. — Я дам тебе книгу, а ты найдёшь место для совершения сделки, потому что ты у нас со значком старосты.
Гермиона залезла в портфель и вытащила свой ежедневник, открыв первую чистую страницу — 16 января, 1943, — и вырвала её из книги.
— Вот, — сказала она, протягивая страницу Нотту вместе с палочкой, которую забрала у него ранее. — Мы не можем посылать друг другу сов, потому что Том знает, как выглядит моя сова, поэтому, чтобы организовать встречу, используй эту бумагу. Всё, что ты на ней напишешь, появится на втором экземпляре у меня в спальне — но постарайся писать помельче, потому что я пока не придумала, как стирать чернила и заново использовать бумагу без дестабилизации рунических последовательностей.
Нотт взял бумагу, пытаясь скрыть интерес к колдовству, свернул её в четыре части и засунул в карман мантии.
Он вышел из кабинета, не оборачиваясь.
Три дня спустя Гермиона обнаружила себя топчущейся на снегу в Восточном дворе за статуей Гиппарха-Звездочёта. Гиппарх был неподвижен, потому что был день, и его незрячие глаза были подёрнуты бархатной изморозью. Лёд собрался в щелях его лица и складках его тоги. Его черты были искажены и размыты, а беспощадные зимние месяцы сделали его скорее глыбой, чем человеком.
Она назначала встречи за статуей в первом году, потому что знала, что она была в углу тихого внутреннего двора подле каменистого обрыва, который выходил на озеро. Он не был по пути ни к одному из уличных занятий, и лишь редкие люди проходили мимо этого места, лишь те, кто приходил из-за территории замка — а их число было ограничено родителями, посещающими сильно покалеченных детей в больничном крыле, членами Совета попечителей или некоторыми официальными гостями, которых приглашали директор и деканы.
Пространство за статуей было невидимо для остальных, только если не смотреть из окон на верхних этажах. Ближайшие были в часовой башне Хогвартса, и ученики забирались на неё только в первый и второй год, потому что это считалось одним из пунктов квинтэссенции «познания Хогвартса». Туда также входило пройти сквозь призрака, получить шариком с краской от Пивза или облиться взорванным котлом на зельеварении — если вы сделали это хоть раз, то были счастливы никогда этого не повторить.
Чтобы занять себя, Гермиона начала намётывать грубый контур на снегу, простую схему оберега, которую она создала с помощью мистера Пацека на каникулах. Статуя Звездочёта была удобной для этого, потому что направления компаса были начерчены на табличке — Гермиона могла бы определить север по углу солнца, но дни в конце зимы были мокрыми и облачными, без намёка на солнечный свет и тепло.
Север, юг, запад, восток — кардинальные точки были отмечены в снегу кончиком палочки Гермионы. За ними последовала серия рун в углах, некоторые из которых она использовала для своего зачарованного ежедневника, а другие нашла в книге о волшебном столярстве. Она читала, что походники и натуралисты использовали их, когда хотели спрятаться от маглов или стать невидимыми для редких магических диких животных.
Вскоре она услышала шаги, скрипящие по слою снега, который покрывал землю. Выглянув из-за края тоги Гиппарха, она увидела, что Нотт пересекал двор, подол его чёрного зимнего плаща был припорошен белым. На нём была подбитая мехом шапка, которую он натянул на глаза. Его подбородок и нижняя часть лица были покрыты зелёно-серебряным факультетским шарфом.
— Грейнджер? Ты где? — позвал он. Его голова вращалась из стороны в сторону. — Тебе не поздоровится, если это какая-то шутка. Я здесь не чтобы играть в игры!
Он прошёл перед Гиппархом, залезая в карман за свёрнутым квадратом бумаги, и не заметил присутствия Гермионы, пока не стало слишком поздно, и она не втащила его за локоть, и тогда они оба оказались за статуей внутри ромбовидного рунического барьера.
— Прости, — сказала Гермиона, ничуть не извиняясь, — но ты слишком шумел, — она указала на руны, который таяли в снегу под её ногами. — Если ты останешься внутри линий, никто нас не заметит.
Нотт быстро взглянул с лица Гермионы вниз на землю.
— Альгиз,{?}[ᛉ] — пробормотал он. — И перевёрнутый турисаз.{?}[ᚦ] Я видел их раньше — это Покров браконьеров?
Гермиона осознавала логику в применении оберега, который мог спрятать волшебников от магических животных: такое же заклинание, которое могло спрятать исследователя от его подопытных объектов, могло бы с лёгкостью сделать то же самое для охотника и его добычи. Она не одобряла браконьерства, и концепция охоты как спорта была очень далека от её личного опыта, как уроженки пригородного Лондона. Возможно, будь она младше, она бы увидела ценность ограничения информации от широкой публики, чтобы предотвратить злоупотребление ею со стороны лиц с недобросовестными намерениями — необходимая жертва ради защиты невинных существ, находящихся под угрозой исчезновения.