— Что ты…
— Я знаю, что ты понимала, как сильно мы отличались от других людей, когда мы встретились в первый раз. Мы с тобой сделаны из одной глины. Не точная копия — будто хоть кто-то мог бы даже сметь повторить меня, — но ближе, чем кто-либо, кого я когда-либо встречал, — продолжал Том свою неожиданную линию, не давая Гермионе вставить ни слова. — Я никогда не хотел использовать слово «друзья», потому что мне не нравится, что оно из себя представляет, — мне никогда не нравилось, что другие люди используют его для всех своих поверхностных знакомств. Оно кажется таким неискренним, будто бы ему не хватает… Глубины, уровня значимости, который есть между нами, а у них нет.
Но я думаю, что нам суждено было быть, если не друзьями, то контрастами, — провозгласил Том со вспышкой триумфа своих белых клыков в едва уловимой улыбке. — Тебе суждено было быть моим контрастом. Это гораздо более подходящее слово, не так ли?
— Немного надуманное, — призналась Гермиона.
Она никогда не ставила на то, что была Предназначена для Великого, или Предназначена быть чьей-то Половинкой, или что-то такое. Это была чушь, и это означало, что у людей не было настоящей свободы воли, а значит, они не были ответственны за свои решения. Если в её будущем и было место для величия, то это будет только потому, что она заработает его тяжёлым трудом и правильным выбором. Верить в обратное было невероятно эгоистично. Хотя, раз уж она об этом задумалась, «эгоистичный» не то чтобы неподходящее описание Тома Риддла.
(Но она понимала, как Том пришёл к выводу, что он был Предназначен для Большего. Он был учеником, одарённость которого учителя в Хогвартсе встречали раз в десятилетие, Том был вундеркиндом, которые рождаются один раз на целый век. Даже гениальность профессора Дамблдора была признана, только когда он опубликовал неожиданное исследование в «Трансфигурации сегодня» учеником седьмого курса.
«Том, — решила она без единого сомнения, — тоже был на это способен».)
— И слишком… театрально, — не впечатлившись, добавила она, одаривая Тома долгим взглядом. — Я полагаю, что это слово могло бы подойти Лаэрту и принцу Гамлету, а, может, и нет, учитывая, что они оба умерли в конце, а не обсуждали свои проблемы, как здравомыслящие взрослые. Но названия такого рода неприменимы в реальной жизни. Реальные люди гораздо сложнее этого.
— Откуда мне знать, — сказал Том. — Ты единственный второй настоящий человек, которого я знаю.
Гермионе пришлось сдержаться, чтобы не уставиться на него. Иногда она задумывалась, не лучше ли было, когда Том был уклончив с ней, а не искренен. Так он шокировал гораздо меньше.
— Я бы предпочла, чтобы ты слушал меня не потому, что я «настоящая», а потому, что вещи, которые я говорю, этого достойны.
— Какое это имеет значение, пока я слушаю? — спросил Том. — Ты предъявила резонные аргументы. Разве ты не хотела, чтобы я это признал?
— Я хотела, чтобы ты согласился не проводить эксперименты в одиночестве.
— Тогда помоги мне, присоединись ко мне и наблюдай. Я буду не в одиночестве, если ты будешь со мной.
Сердце Гермионы гулко забилось в груди: «Он хочет моей помощи. Он не просил — он никогда не просил помощи, даже если она была ему нужна. Но… Разве это не было компромиссом?»
— Я могу помочь тебе с исследованием. И я могу покупать книги совиной почтой, если нужно, если они продают их несовершеннолетним ученикам, — сказала Гермиона. — Но я не собираюсь помогать ни в чём, что противоречит моим собственным принципам. Никакого проникновения в Запретную секцию. Никакого стояния начеку, пока ты в неё прокрадываешься. Никакого использования учеников как подопытных, если они тебе не дали на это разрешения. И, разумеется, никаких трупов.
— Как будто трупы так легко найти, — фыркнул Том. — Улицы Лондона выложены ими по сравнению с Хогвартсом. Что ж, ладно. Я согласен на твои условия.
— И последнее.
— Что?
— Если что-то пойдёт не так, я обращусь к профессору Дамблдору за помощью. А ты не будешь дуться на меня в течение месяца, потому что предпочла Дамблдора какому-то серьёзному непоправимому ущербу.
— Ладно, — как-то неохотно сказал Том. — Но только если что-то пойдёт не так, и я не в состоянии исправить это самостоятельно. Только если это не будет грозить никому из нас исключением. Я не вернусь на улицы Лондона, если меня не вынудят. А ты не станешь докладывать обо мне другим учителям или старостам, потому что тебе не нравится то, что я делаю. Если тебе что-то не нравится, ты вольна уйти.
«Если я донесу на Тома, Эйвери больше не будет объектом “взаимного гарантированного уничтожения”. Я пойду на дно с этим кораблём, если когда-либо попытаюсь его потопить, неважно, “дружба” это или нет. Его посещение Хогвартса — это шанс, который ему никогда раньше не давали и который ему больше никогда не представится. Забрать это у него… Это всё равно что уничтожить все достоинства, которые я видела в нём за последние несколько лет».
Голос в дальнем уголке её разума прошептал ей: «Ты знаешь, что будет значить, если ты выберешь это».
«Я знаю, — яростно подумала Гермиона, — это будет значить, что я его друг».
— Согласна, — сказала Гермиона после секундного размышления. — Но если ты будешь делать что-то, что мне не нравится, я тебе скажу об этом, а тебе надо будет доказать, почему это необходимо, вместо того чтобы сразу выставить меня за дверь.
— Согласен, — сказал Том, записывая все их уступки на отдельном куске пергамента. — Кстати, Гермиона…
— Да?
— Ты так и не вернула «Аптекаря» Шляйдена.
Гермиона вздохнула:
— Я дочитала его, но он у меня в комнате. Я принесу его сегодня на ужин.
Том улыбнулся очень довольной улыбкой.
— Разве не гораздо лучше, когда мы ладим?
— Мы бы ладили гораздо больше, если бы ты не был таким упрямым, — сказала Гермиона, фыркнув. — А «Аптекарь» Шляйдена даже не настолько хорош. Это самое архаичное пособие по зельеварению, которое я когда-либо видела. Половина определений — это старомодный жаргон алхимиков. Свинцовый сахар, масло из известняка, винные соли — я не видела ни один из этих ингредиентов в современных учебниках или инструкциях на уроках.
— Только потому, что ты не видела их в учебниках, не значит, что ты не можешь сделать полезное зелье с ними, — заметил Том.
— Если бы это было так, они бы добавили их в учебник!
Остаток дня был разделён между завершением заданий для домашней работы и спорами с Томом, что учебники были неполными. Он настаивал, что можно было бы, если бы хотелось, с успехом сварить большинство бытовых зелий в котле из чистого золота. Но тогда необходимо было пересчитать пропорции ингредиентов, время кипения и количество помешиваний, потому что золотые котлы были меньше по объёму, чем обычные оловянные школьные.
Они не добавили этого в учебник, потому что слишком малое число людей владело золотыми котлами, а те, у кого они были, обычно были профессиональными зельеварами, кто мог сам провести расчёты, и им не нужно было следовать рецептам из школьных учебников. (К тому же профессиональные зельевары не растрачивали золотые котлы на простые лекарства от головной боли или мази от бородавок, в которых практиковались школьники. Нет, в золоте они варили редчайшие составы, например «Жидкую удачу» или «Сгущённую гелианскую сущность Грочовской».)
Том ликовал, Гермиона — не особо. Её немного расстроило, что её учебник был неполным. Её также немного раздражало, что для волшебников и ведьм, родившихся в магическом мире, это было само собой разумеющимся. Она считала, что руководство Хогвартса добавило оловянные котлы (стандартного второго размера) в список школьных покупок, потому что они были лучшими и самыми безопасными, а не потому, что они были наиболее экономичными.
— Если бы они были самыми безопасными, разве на каждом уроке находился бы по крайней мере один имбецил, у которого взрывается котёл? — спросил Том. — Ты это видела своими глазами: у тебя зельеварение с Хаффлпаффом, а у меня — с Гриффиндором, но это одно и то же. Одна-единственная иголка дикобраза на сильном огне — и их больше нет. Два самых тупых факультета Хогвартса — теперь ты понимаешь, почему им не ставят зельеварение вместе.