Любимый кролик Билли тихо пришёл к нему, когда он его позвал, его маленькое сердечко билось в его груди под слоем бархатистой мягкой шкурки и хрупких рёбер. Он тихо вернулся в своё гнездо из порванных простыней и потрёпанных кухонных полотенец под кроватью Билли и не издал ни звука, пока не умер, после чего Билли заполонил кирпичные коридоры приюта Вула своими рыданиями.
(Том до сих пор вспоминал этот день. Никто не знал, что он это сделал. Это считалось одной из великих тайн приюта Вула, как Исчезновение Джейми Фитцроя, одного из самых первых сирот, который числился умершим в 1897-м, и Странный Шум на чердаке. Том бы хотел признаться в своих заслугах, но в итоге он распространил сплетню, что Билли сам это сделал, и после этого никто из девочек не хотел сидеть с ним за ужином и разговаривать с ним в школе.
В итоге это стоило того, чтобы не заявлять о себе — Тому было очень смешно наблюдать, как Билли Стаббс превратился в приютского изгоя, не говоря уже о том, что миссис Коул целых две недели не сводила с него глаз.)
Том уставился на крысу.
Крысы не думали так, как люди. Как бы они могли? Они были паразитами, недолговечными и живущими инстинктами, даже те, кто подвергался магии на протяжении многих поколений — в результате того, что волшебники растили их как домашних животных или как ингредиенты для зелий, или что они жили в волшебных домах. Голод и жажда, спаривание и территория, опасность и выживание.
Как бы Том ни был хорош с животными, он не привык делать из них питомцев. Они были грязными, приют не разрешал держать животных, а самое главное, чтобы заставить их делать то, что он хочет, ему нужно было думать, как думают они, всеми мыслями, на которые они были способны. Не могли же они разговаривать по-английски и понимать речевые команды. Собака могла, может, обезьяна или попугай, или выращенная волшебниками сова, но им были доступны только крысы.
Это было потому, что Гермиона наотрез отказалась с идеей Тома «одалживать» кошек их одноклассников. Домашним кошкам можно было гулять по Гостиным всех факультетов, оставляя шерсть на диванах. Коты обтирали свои… выделения о мебель, если кто-то забывал закрывать двери на ночь, или когда все уходили на занятия. (Так сделал Лестрейндж пару недель назад, и Том наказал его тем, что покрыл его подушку кошачьей шерстью и отрыгнутыми шерстяными комками. Никто не знал, что это сделал он, но после того случая все в общей спальне научились не оставлять дверь открытой.)
Том не считал, что использование кошек было бы большой потерей, Гермиона была категорически не согласна.
Эмпатия к человеческим существам была очень энергозатратным заданием для Тома. Эмпатия к животным… Ну, утомительным — это ещё мягко сказано.
Но трудности не могли испугать Тома.
Голод и жажда — он помнил их с ранних дней в приюте, когда его отправили в комнату без ужина за его дерзость. В то время он ещё не научился говорить, только когда к нему обратятся, и ему хотелось доказать остальным, что он умнее этих надсмотрщиков. Он сделал замечание о возлюбленном мисс Глории Карутер и его блуждающих руках, запутавшихся в завязках фартука Тельмы Роско возле торговых ворот прошлым четвергом…
Срочность он тоже мог припомнить, так же как и темноту. Котельная в подвале — место, которое маленькие мальчики осмеливались исследовать в дождливые субботние дни. Там был грязный чугунный котёл, который работал на угле и был покрыт тонким слоем прилипчивой пыли, которая пачкала его руки и одежду чёрным и падала в глаза, когда он колотил в дверь…
Крыса вздрогнула, и её глаза-бусинки встретились с глазами Тома. Усики подёрнулись, затем сникли, а свет в глазах остекленел.
Крыса дёргалась то вправо, то влево, шатаясь пьяным зигзагом, будто не могла решить, в каком направлении пойти. Будто в её маленьком умишке боролись два противоречивых инстинкта. Том стиснул зубы, за глазницами зародилась головная боль, веки сосредоточенно подергивались.
Крыса пошла к учительскому столу. Второй ящик сверху, с правой стороны. Ей не хватило сил открыть ящик, поэтому она вцепилась в поверхность стола лапками и использовала задние, чтобы просунуть их в щель. С треском открыв ящик, она нырнула головой вперёд, и они с Гермионой услышали скребущиеся звуки изнутри.
— Две минуты и тридцать пять секунд! Молодец, Арахис! — возвестила Гермиона, глядя на магловский секундомер в левой руке, а затем на Тома, который плюхнулся на одну из скамей для учеников, которые заполняли пустой кабинет. — И ты тоже, Том.
Том пробурчал в ответ.
Эмпатия утомляла. Зачем вообще людям хотелось её чувствовать постоянно?
К началу рождественских каникул Том и Арахис были неплохо натренированы.
Или, если точнее, Арахис Третий.
Арахис Первый и Арахис Второй погибли от серии довольно серьёзных припадков, и Гермиона предположила, что у них были аневризмы, а Том перегрузил их рефлекторную реакцию на опасность. Гермиона злилась на него, но не ей было об этом говорить. Она уже потеряла первую Сиенну, которая прогрызла свою коробку, когда они были на уроке, и её нигде не было видно в башне Рейвенкло. После того как Гермиона немного поплакала, Том напомнил ей, что она всё равно бы умерла, потому что мистер Прингл расставил свои ловушки не для того, чтобы обзавестись пушистыми питомцами.
Потеря Арахисов не оставила Тома невредимым. После смерти Арахиса Первого у него была жуткая головная боль, которая длилась три дня, и после этого он гораздо меньше нагружал себя на тренировках. Он больше не пытался перекрывать их простые инстинкты чистой магией и силой воли — он достиг гораздо лучших результатов и перестал тратить время, когда попробовал стандартный тренировочный метод вознаграждения послушания едой и позитивной стимуляцией разума.
К его раздражению, это был практически магловский способ.
Когда Гермиона вернулась в Лондон на рождественские каникулы, Том остался в Хогвартсе с Арахисом.
Рождество в Хогвартсе с большим отрывом было самым ярким событием в его школьной жизни. У него не было уроков, поэтому он мог проводить весь день в библиотеке без борьбы со старшеклассниками за самые лучшие уголки для занятий. Спальня пустовала, не считая его, поэтому он мог учиться в кровати далеко за полночь, не слушая жалобы своих одноклассников, что свет мешает им спать. Столы в столовой производили всевозможные праздничные лакомства, которых он прежде не видывал: глазированные домики из имбирных пряников, сливочный пряный гоголь-моголь и ананасовое желе с ванильным мороженым. И всё это, не считая великолепия, коим оказался Рождественский Пир, во время которого Том почувствовал себя императором на банкете. Столы были уставлены двумя дюжинами запечённых птиц: гусь, утка, фазан, индейка — фаршированные и приготовленные в собственных перьях. Небольшое число учеников и преподавателей, которые остались, не смогли съесть и половины.
Том подумал, что это было чрезмерно и отвратительно расточительно, но если волшебники могут размножать еду, то, возможно, грандиозные банкеты были скорее представлением их волшебной силы, а не безвкусным хвастовством финансового превосходства, коим промышляли магловские хозяева званых ужинов. Раз Хогвартс был центром магического образования в Британии, было справедливо, что они устраивали красивое зрелище.
После Рождества Том и Арахис исследовали пустынные коридоры замка, разыскивая секретные комнаты и скрытые проходы. Том держал Арахиса рукой в перчатке, опуская его в разных частях коридоров, а Арахис пищал, когда замечал загадочные сквозняки и странные запахи. Пока что они лишь нашли три алькова за гобеленами, кучу заброшенных кабинетов, пустующий чулан, комнату, полную больших чанов мыла с цветочным запахом, и секретный проход, который соединял пятый этаж с Большим залом без необходимости проходить через полдюжины движущихся лестниц.