Хотя Комитет по назначениям быстро согласился с требованиями второстепенных действующих лиц, они колебались по поводу наиболее подходящих наград для Тома Риддла и Альбуса Дамблдора. До Тома, который не был посвящён в частные дискуссии старух и чудаков из Комитета, дошли слухи, что они не одобрили его безрассудный поступок так же сердечно, как газеты.
Во время частного допроса с аврором Эвелином Макклюром, во время которого Тома попросили прокомментировать демонстрацию дуэльных приёмов из воспоминаний, переданных Отделу магического правопорядка, возник вопрос о его репутации.
— Никому не повредит, если Вашей фотографии на странице будет достаточно, чтобы поддерживать продажи газет, даже если в самой статье Вы упоминаетесь лишь в одной строке. Редактор рад-радёшенек; он не держит на Вас зла, — сказал ему Макклюр. — Но Вы взбаламутили влиятельные круги, и некоторым людям, глядящим в далёкое будущее, это не нравится. Отдельный деятель, пренебрегающий официальными полномочиями, чтобы нести справедливость так, как он это понимает… Что ж, это подрывает основы гражданского общества, — он похлопал по значку на груди с золотой эмблемой ОМПП в виде солнечного круга с длинными лучами. — Вам не кажется, что Ваши действия подрывают ценность моего положения как блюстителя правопорядка?
— Нет, конечно, нет, — оскорблённо ответил Том. — Я не пренебрегаю законом. Торквил Трэверс выдал мне приказ о выдаче разрешения, все подписи на месте, — он порылся в кармане своей мантии. — Вот, у меня всё с собой. Мне нравится время от времени разглядывать блестящие сургучные печати…
— Выдан задним числом, — пробормотал Макклюр себе под нос. — Послушайте, они просто не могут уважить прецедент, созданный вознаграждением частных лиц, которые берут дело в свои руки, когда им попадёт вожжа под хвост. Частным лицам не нужно брать дело в свои руки. Вот почему существует закон, и почему ОМПП был создан для его поддержания.
— Вы слушаетесь официальной бумаги, которую называете законом, — сказал Том, — и я принимаю это как вашу личную причуду. У меня есть официальная бумага, подписанная теми же людьми, которые пишут закон. Я не понимаю, о чём Вы так беспокоитесь; между ними нет разницы.
— «Нет разницы»! — плевался Макклюр. — Если раньше я не находил никаких законных причин для беспокойства, то теперь Вы мне одну дали.
— В этом нет необходимости, — сказал Том. — Я нашёл решение для всех беспокойств: я попрошу мистера Трэверса замолвить за меня словечко перед Комитетом, а взамен я напишу редактору «Ежедневного пророка» и скажу несколько хороших слов о его предвыборной кампании. Затем, когда Торквил Трэверс станет Министром магии, старейшины влиятельных кругов смогут быть спокойны, зная, что я больше не буду ненадёжным сторонним наблюдателем, а скорее дружелюбным членом общества изнутри и убеждённым сторонником институтов волшебников. Нет ничего более «внутреннего», чем дружба с Министром, разве нет?
— Это, — заметил Эвелин Макклюр, — один из способов заверить влиятельные круги в том, что они не допустят разгуливающего на свободе необузданного чернокнижника. Хватит того, что повсюду бегает Альбус Дамблдор.
Комитет собрался; Дамблдору должны были вручить ту же награду, что Нотту и Гермионе, Орден Мерлина второй степени. Том получил, к своему не особенно скрытому удовольствию, Орден Мерлина первой степени.
Медаль первой степени так просто не раздают. В среднем это происходило раз в десятилетие, потому что члены Визенгамота знали, что каждый её обладатель снижает ценность их собственного голоса. Когда вручали Орден Мерлина первой степени, то это было за «выдающиеся действия» и кандидату, который, по общему мнению, хорошо вписывался в ряды элиты в сливовых мантиях. Каждый, кто соответствовал первому критерию, но не соответствовал второму, обычно удостаивался награды второго или третьего класса. Том начал понимать, почему слизеринцы были так зациклены на налаживании и поддержании связей: если кто-то входил в особый клуб с особой формой, то не следует допускать, чтобы любой проситель получил возможность запятнать этот особый престиж.
В то время как Том был доволен своей долей добычи после поражения Гриндевальда, получив подтверждение того, что всё, что они с Ноттом конфисковали в качестве «улик» у немецких диверсантов, по закону принадлежало им, Гермиона с положением дел была отнюдь не согласна.
Она читала газеты, магловские и волшебные, что было в её обычной привычке. Но вместо того, чтобы спросить Тома, что он думает о речи этого политика или о том неуклюжем новом постановлении, она притихла. Зловеще притихла. Том привык к категоричному характеру Гермионы, наряду с её незаинтересованностью в сокрытии своего мнения, поэтому её молчание… что ж, беспокоило его. Потому что он знал, что эти мнения никуда не делись. Когда они обменялись взглядом через комнату, он почувствовал, что мысли вихрем проносятся за мягкими карими глазами Гермионы, которые и близко не были такими мягкими, каким он привык видеть её взгляд. Не тогда, когда он был направлен против него.
Когда Отделом магического транспорта Министерства багаж из «Хогвартс-экспресса» был доставлен обратно в Лондон, пути Тома и Гермионы разошлись. Том вернулся в Йоркшир, где его бабушка хлопотала над ним и жаловалась на возмутительный спад железнодорожного сообщения. Из-за взрыва на станции регулярные поезда Кингс-Кросса были направлены через Паддингтонский вокзал, но это привело к настолько серьёзному затору на платформе, что пришлось задействовать городскую полицию. Поезда были набиты битком. Руководству железнодорожной сети пришлось убрать просторные вагоны первого класса, чтобы вместить больше вагонов третьего и второго, в которых были компактные ряды сидений вместо бесполезных отдельных купе.
С поезда в Йоркшир Том сошёл, как только кондуктор пробил его билет. Он мог бы смириться с медленным магловским транспортом, если бы он предлагал ему первоклассный сервис, но он не станет терпеть общения с «плебеями». Он также не станет стоять, а на этих утренних маршрутах в час пик были только стоячие места. Итак, он аппарировал и позволил Мэри Риддл предположить, что он был Храбрым Юношей, выдержавшим столь ужасные страдания, причинённые безжалостной рукой коммерческой эффективности.
Гермиона, несмотря на множество завуалированных и ещё большее число очевидных приглашений, осталась со своими родителями на юге. Том писал ей каждый день, и она отвечала со своей обычной пунктуальностью, вырезая газетные колонки, которые хотела, чтобы он прочитал. Но её словам недоставало неформального дружелюбия, к которому он привык; её предложения напоминали дважды переписанное эссе, избавляя Тома от тех милых чернильных клякс, которые она оставляла, когда её мысли передавались с той же энергией, с какой они к ней приходили.
Тому это не нравилось. Это напоминало ему… себя. В частности, раздражительность себя-первокурсника, который игнорировал свой Контраст, пока не набрался смелости, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Похоже, на этот раз ему придется выступать в качестве Контраста. Но его не беспокоило, что Том был Контрастом. В этом же есть смысл? Если Гермиона — Контраст Тома, то Том — Контраст Гермионы. Выражаясь словами Миртл Уоррен, в романтической повествовательной арке жизни Гермионы Том был героем второго плана и любовным интересом главной (ничуть не скучной и запредельно умной) героини.
В своём следующем письме Том отправил лист с одной-единственной строчкой:
Ты вынесла свой вердикт, Гермиона?
Он не ожидал, что Гермиона аппарирует в его спальню, пока он спит, что его разбудит хлопок, как от выстрела, что с затуманенными глазами он будет лихорадочно искать свою палочку и одним быстрым движением вызовет Разоружающее и Щитовое заклинания. Палочка Гермионы вылетела из её руки и шлёпнулась на покрытый ковром пол, прежде чем Том опустил свою.