— Я спросила своих родителей, можешь ли ты навещать нас дома, — сказала Гермиона, вставая и потягиваясь. — Бензин всё ещё нормирован, но папа получает дополнительные талоны на топливо за счёт своей работы.
Том опустил свою сумку с верхней полки:
— Он же всё ещё пользуется книгой талонов? Эти дополнительные выдаются на неотложную медицинскую помощь, и пользоваться ими, чтобы подвозить друзей, кажется… Несколько сомнительным.
— Да, но, — сказала Гермиона, когда они вышли в коридор между купе, ожидая, пока рассосётся толпа, — весь город сейчас на талонах, и это не мешает богачам обходить эту проблему и получать свои чай со сливками и стейки в ресторанах. Если мы будем заводить мотор, чтобы забрать тебя, один или два раза в неделю, никто и не заметит.
— О, разумеется, я не возражал против этого, — сказал Том, подбирая горсть частично распечатанных шоколадных лягушек, забытых на сидении в опустевшем купе. Казалось, будто тот, кто их купил, лишь забрал карточки и оставил шоколад нетронутым. Это было расточительно, ведь, распечатав коробку, заклятие стазиса разрушалось, и лягушка вскоре прекращала своё зачарованное движение. Большинство волшебников не считало обездвиженных лягушек аппетитными, как им не нравились и магловские шахматы, несмотря на то, что шоколад был одинаковым на вкус, а у магловских шахмат были те же правила, что у волшебных.
То, с какой лёгкостью волшебники использовали и переводили вещи, было чем-то, к чему ему было сложно привыкнуть. С другой стороны, волшебная позиция по отношению к физическим увечьям, которая так ужасала Гермиону, никак его не волновала. Он знал, что волшебники могут вызывать материи из воздуха, но его одноклассники этого не могли, и хоть они научатся производить носовые платки, цветочные букеты и поющих голубей к своим Ж.А.Б.А., он сомневался, что им удастся создать стружку копыт единорога и листья мандрагоры за всю их жизнь.
Он видел объёмы расточительства на практикумах зельеварения: когда один из его одноклассников ждал слишком долго, чтобы перемешать зелье, или мешал в неправильном направлении, он просил профессора испарить его работу, чтобы начать заново со свежими ингредиентами — и это если он ещё не повторял свою ошибку, а в конце урока сдавал флакон посредственного зелья. Он мог бы сэкономить и время, и ингредиенты для своей сыворотки от морской болезни, если бы просто выучил, что надо менять направление помешивания каждые двенадцать секунд, одновременно добавляя размятую рябину на медленном огне. Это снизит чрезмерное кипячение и придаст готовому зелью более насыщенный жемчужно-зелёный цвет.
Волшебники.
Было лишь несколько случаев в его жизни, когда Тому было сложно придумать подходящий ответ, но этот, в частности, казался ему всеобъемлющим и всегда уместным.
— Если ты хочешь затащить всю свою семью в жизнь порочности и деградации, право слово, валяй. Я не осмелюсь вставать у тебя на пути. Но, — добавил Том, опустив голос, — я всё равно считаю, что было бы проще одолжить школьную метлу из чулана. Никто не заметил бы, что я взял её на лето. Не сказать, что квиддичные команды заметят пропажу одного «Чистомёта».
— Уверена, ты запоёшь другим голосом, когда какой-то слишком усердный резервист из Отряда местной обороны{?}[Народное ополчение Великобритании во время Второй мировой войны, состоящее из непригодных к военной службе мужчин или резервистов, для помощи в обороне метрополии при возможном вторжении немецких сил ] поймает тебя на мушку своего охотничьего ружья, — Гермиона покачала головой. — И это помимо того, что ты бы так нарушил полдюжины правил секретности волшебников.
— Ты права, — сказал Том, — мне надо будет сначала выучить Дезиллюминационное заклинание.
— Иногда мне интересно, как тебе всё ещё удаётся приходить на завтрак по утрам, — вздохнула Гермиона. — Однажды твоя голова застрянет в двери от того, как сильно она распухнет.
К этому времени они уже собрали все свои вещи из багажного отделения и направлялись к выходу на магловской стороне Кингс-Кросса. Ученики из волшебных семей аппарировали напрямую домой со своими родителями или использовали общественные камины. Всем остальным надо было ждать своей очереди на выход через колонну — было бы не слишком неприметно, если двадцать людей случайно появятся из ниоткуда на магловской платформе.
Будучи британцами, они машинально выстроились в стройную очередь.
Когда наступил их черёд перейти на другую сторону, Том повернулся к ней:
— Ты же будешь мне снова писать, Гермиона?
Гермиона моргнула:
— Ох! Конечно, я буду! Я собиралась предложить тебе прийти к нам на ужин сегодня вечером. Мама хотела приехать за нами на моторе, а потом заглянуть к миссис Коул, чтобы попросить для тебя разрешения приезжать к нам летом, ведь ты живёшь всего в нескольких милях от станции. Негоже, чтобы кто-то из её подопечных пропадал часами напролёт.
— Ей не нужно этого делать, — сказал Том. — Миссис Коул ничего не заметит.
— Так будет правильно, — сказала Гермиона, — и она настаивает. Это как говорить «пожалуйста» и «спасибо», и оставлять сообщение, если ты звонишь кому-то, кого нет на месте, и наливать чай перед молоком. Если бы каждый подходил к этому по-своему, общество было бы на грани распада. К тому же, — она показала на его потрёпанный сундук с латунным переплётом, — разве тебе не надо сначала забросить багаж?
— Чем меньше я вижу это место, тем лучше, — пробормотал Том, и они прошли через кирпичную колонну в мир маглов.
Больше не было цветных шляп и украшенных мантий волшебной толпы, замолчало уханье и карканье птичьих клеток, на полпути остановился треск аппараций. По эту сторону барьера Том чувствовал себя, будто его жизнь дошла до конца катушки «Техниколора»{?}[цветная (раскрашенная) плёнка], и жестокий киномеханик заменил оставшуюся часть чёрно-белой целлулоидной плёнкой. Контраст был ошеломляющим: маглы были одеты в серые, чёрные и тёмно-синие износостойкую шерсть и толстую фланель, пиджаки, и брюки, и шляпы мало отличались от одного мужского силуэта к другому. Он изредка замечал всполохи оливкового драпа, который носили солдаты, сходящие с поезда в двух платформах от него.
Они пахли табачным пеплом, и машинным маслом, и слишком большим количеством немытых человеческих тел в крошечном пространстве. Они несли газеты и портфели и оттолкнули Тому и Гермиону в сторону, думая лишь о том, как дойти до своего места назначения. Никто из них не понимал и даже не замечал существования другого мира по другую сторону колонны.
Если бы Том был не таким хорошим волшебником и более слабым человеком, он мог бы подумать сброситься с платформы под приходящий поезд от резкой, шокирующей потери всего волшебного. Но он не был ни маленькой девочкой со спичками{?}[Г. Х. Андерсен “Девочка со спичками”], ни кутилой, проснувшимся наутро после летней ночи{?}[У. Шекспир “Сон в летнюю ночь”], понявшим, что это было лишь сном. Его волшебная палочка оставалась в кармане, блестящее, отполированное тисовое дерево было тёплым на ощупь, каким оно оставалось даже в самые холодные зимние дни в самых глубоких подземельях под Хогвартсом.
Он не мог ею сейчас пользоваться, но она служила напоминанием магии внутри него. Её никогда не могли у него забрать, он был рождён с ней, это было его неотъемлемое право, а он мало что мог им назвать, помимо своего имени — его плебейского, магловского имени.
(Как бы сильно ему ни было противно имя «Том» за его распространённость, имена из трёх букв были не такими уж плохими. «Лев» было именем дюжины Пап Римских, и самый первый Папа Лев был так же известен, как Лев Великий. Люди так чтили имя Создателя, что во многих книгах, прочитанных Томом, авторы даже не осмеливались использовать все три буквы Его имени. Они называли его Б-г.