— Существуют ли обереги, которые работают как защита от контроля разума? — спросила Гермиона. — Я читала, что существуют заклинания — незаконные заклинания, — которые умеют это делать, и если где-то бродят опасные волшебники, кому законы не писаны, было бы здорово защититься от них?
— Вы имеете в виду проклятие Империус? Третье, но не менее тёмное среди Непростительных? — сказал мистер Пацек, замедляя палочку в руке. Он поднялся с хрустом суставов и посмотрел на неё изучающим взглядом. — Неожиданная тема для чтения для юной леди Вашего возраста, мне кажется.
Она не собиралась рассказывать ему, что она изучала это в первую неделю в Хогвартсе.
Но… Проклятие Империус? Непростительные?
Мистер Пацек, сам того не ведая, дал ей больше информации для её исследований, которые она собиралась отложить до седьмого года, когда сможет получить записку от учителя и легальный доступ к запретной секции. Она знала, что недостаток информации сдерживал и Тома, и ему приходилось просматривать полки пыльных книг о законе в поисках крупиц знаний.
— Я… — начала Гермиона, сожалея, что она не такой хороший оратор, как Том. — Я думаю, что это потрясающая магия, но в то же время… Ужасающая. Нет ничего более пугающего, чем потерять свою волю, действия, свободу выбора и суверенитет своего разума и тела. Думаю, это самое страшное, что можно сделать с помощью магии. Если это называется «непростительные», то я полностью с этим согласна. Сэр, я лишь хочу защитить себя и свою семью, если это вообще возможно.
— Основная причина, почему они называются Непростительные, — осторожно сказал мистер Пацек, всё ещё её изучая, — это потому, что нет никакого способа их отразить, когда они выпущены, если не создавать физический барьер. Обычные щитовые заклинания, защитные обереги и большинство зачарованных артефактов не сработают против них. Вторая причина, почему они Непростительные и запрещены законом, это потому что для их наложения, как и для большинства заклинаний, нужна концентрированная сила намерения. Нужно желать отобрать автономию другого живого существа, нужно действительно жаждать доминировать. Если бы существовал защитный оберег от Империуса, кто-то с силой и возможностью его использовать был бы достаточно решителен в поиске альтернатив. Например, усиленный, всеобъемлющий Конфундус. Или зелье с галлюциногенными ингредиентами, принимаемое в виде пара или в виде средства, впитывающегося через кожу.
— Сэр, — задохнулась Гермиона, чувствуя, как пальцы её ног скручиваются от ужаса, — Вы говорите, что не существует способа самозащиты от… от захвата, если кто-то действительно этого хочет?
— Существует, — тихо сказал мистер Пацек, смягчая взгляд от её шокированной реакции. — Вам надо быть осторожной, мисс Грейнджер. Вы молодая ведьма, выращенная как магл, — Вы знаете, что я имею в виду. Доверяйте правильным людям и держите нужных друзей поближе. И не заводите неправильных врагов. Почему, Вы думаете, я решил остаться в стороне от войны? Я не хочу наживать себе врагов, когда я слишком хорошо знаю свои слабости. Я хороший мастер оберегов — и общепризнанный в Богемии мастер своего дела, — но я никогда не был хорошим дуэлянтом, и это так же известно всем, кто учился со мной в Дурмстранге. Чтобы нейтрализовать эти заклинания, нужно обладать рефлексами и спонтанностью дуэлянта.
— Не мешало бы подтянуть свои навыки защиты от Тёмных искусств, — сказала Гермиона наполовину про себя. Она отлично разбиралась в теории всех предметов, но её работа палочкой не была и вполовину настолько хорошей, как ей бы хотелось. Она могла выучить список заклинаний с уроков, но у неё не было мгновенных рефлексов, что она выяснила, когда впервые села на метлу на уроке полётов и чуть было не слетела лицом вниз через кольцо ворот квиддича, когда все поворачивали.
— Ваш юный друг, похоже, обладает природной способностью к защите от Тёмных искусств, — заметил мистер Пацек. — Я видел, что он может вызывать неплохие щитовые заклинания, что я припоминаю в своей программе четвёртого года. Его щит был небольшим, но в нём была осевая симметрия, и он не был таким вытянутым и тусклым, как мои первые попытки. Он был неуязвим для мелких и средних атак, как магических, так и физических, что говорит об очень сильном заклинателе, — он окинул Гермиону внимательным взглядом, а когда заговорил, то произнёс низким, усталым голосом. — Он был бы хорошим другом, чтобы держать его поближе, если Вы доверяете ему. Не думаю, что он понравится Вам в качестве врага.
Если Вы доверяете ему.
Скрытые смыслы за этими словами приводили в замешательство.
Считал ли он Тома не заслуживающим доверия? Сделал ли Том что-то?
Том обычно хорошо себя вёл со взрослыми, большинство из них считало его обаятельным пареньком с блестящими перспективами и ясным умом, чьё сиротское происхождение сделало его милым и храбрым, а не объектом презрения и жалости. Том делал вид, что эти умиления вызывали у него отвращение, но она знала, что его ужасно раздражало, если он не получал особого сочувствия на регулярной основе.
Пожалуй, это объясняло, почему он так сильно ненавидел сиротский приют. Приют Вула и пристрастия миссис Коул не могли дать ему той движущей силы, какую предлагал Хогвартс.
Тому нравилось, что Гермиона была честной с ним и отказывалась дарить ему «особое отношение». Он поощрял её жестокую честность, особенно когда дело касалось их профессоров и однокурсников, и её жалкие попытки забавляли его. Не то чтобы она потакала ему, стараясь изо всех сил. Ей не нравилась бессмысленная жестокость. Как и чувство юмора Тома, если уж на то пошло.
Он сказал ей, что наблюдать, как она борется с критикой — даже если она была обоснована, — по своей развлекательной ценности было равносильно тому, как когда кто-то из сирот ел мыло.
(«Могу сказать, что у тебя вот-вот пена изо рта пойдёт, — заметил он. — Это не совсем так же хорошо, как по-настоящему, но для тебя я сделаю поблажку».)
— С чего бы мне не доверять ему? — спросила Гермиона.
— А Вы доверяете?
— Да?
— Почему Ваш ответ — вопрос, мисс Грейнджер?
— Не знаю? — сказала Гермиона. Она сморщила нос и попыталась объясниться. — Не думаю, что он мой враг или когда-либо им станет, — она никак не отметила, что они друзья, — но я знаю, что он никогда не причинит мне вреда. Не сознательно или намеренно.
Это… Прозвучало несколько хуже, когда слова покинули её рот. Оговорки и исключения делают утверждение опровержимым. Они были как недостающие кирпичи в конструкции: вытащи слишком много, и у тебя больше нет дома. А когда пойдёт дождь, ты будешь мечтать о другом, припрятанном где-то ещё пристанище.
Том никогда её не ударит, не столкнёт с лестницы и не вытащит ленточки из её волос, как делали другие дети в начальной школе на переменах. Он никогда не обзовёт её, как они, и не опорочит её внешний вид. Он считал такое поведение низменным и ребяческим, а самое главное — магловским.
Это не исключало возможности использования на ней магии, если он экспериментировал над чем-то и считал, что для этого была хорошая причина. Он бы никогда не стал использовать на ней смертельные заклинания или потенциально смертоносные — она всё ещё помнила их разговор два года назад, когда он рассуждал о возможности использования Отталкивающего сглаза на движущейся лестнице. Они потом попробовали его друг на друге на уроке защиты от Тёмных искусств и для подготовки к экзаменам за первый год. Ничего не случилось.
Но магические случайности не были полностью исключены, заключила она. Просчитанный риск, который пошёл не по плану.
— Какая же палка о двух концах чья-то свобода выбора, — вздохнул мистер Пацек. — Ах, капризы юности.
— Вы не доверяете ему? — спросила Гермиона, озадаченная его реакцией и всё ещё пытавшаяся её понять. Она не была уверена, что ей нравилось, что кто-то делал намёки, какие бы то ни было прозрачные, о характере Тома. Кто они, чтобы его судить? Они его даже не знают!