Он уже начал разбирать свои симптомы и возможные причины: дифтерия, туберкулёз, астма, анафилактический шок — разве у доктора Грейнджера не было книжного шкафа в гостиной, наполненного медицинскими учебниками, за которыми он мог бы сбегать и одолжить, чтобы никто не заметил? — пока он не понял, что хотя дискомфорт и был странным в своей незнакомости, не сказать, что он кричал от боли, кашлял кровавыми ошмётками лёгочной ткани, или у него случился припадок на полу ванной.
Этот запах следовал за ним весь остаток лета. Он предпочитал избегать его, где мог, и обращать свои мысли на другие, более важные вещи, когда этого не удавалось. В конце концов, он посчитал это одним из многочисленных испытаний в жизни среднего класса в пригороде, в той же категории, что и завязывание разговора за ужином и предложение каждый раз помочь убрать со стола, хотя он предпочитал вернуться в свою комнату, чтобы учиться.
Он считал, что ему повезло, что он вышел из этой ситуации невредимым.
(В глубине души он всё ещё ассоциировал этот запах со своим первым летом безграничной магии.)
Вторым моментом стал день, когда немцы атаковали Лондон.
Он уже знал, что немецкие самолёты стреляли по другим частям Британии за недели до налёта на Лондон. Аэродромам, базам снабжения и портам, логистическим центрам — Том сознавал, что их имело смысл захватить в первую очередь. Тактика, которую немцы использовали против своих соседей, заключалась в том, чтобы вывести противника из строя до того, как у него появится шанс нанести ответный удар.
Он считал, вместе с большинством британского гражданского общества, кто не был активными участниками боевых действий, что им следует не высовываться и дать солдатам и генералам разобраться с конфликтом. Немецкая повестка не была их собственной, и политика вступления в войну, каких бы личных взглядов они ни придерживались, была уделом министров и государственных деятелей. Они нормировали свои ресурсы, следили за новостями из-за рубежа, но по большей части жизнь продолжалась, и на неё не оказывалось прямого влияния, кроме роста цен на основные товары на продуктовом рынке и полного исчезновения предметов роскоши.
А потом начались бомбёжки за неделю или две до начала учебного года, и каждый ночной рейд приближался всё ближе к центру Лондона.
Том проводил вечера, размышляя, что будет, если дверь в подвал окажется заблокированной снаружи пятью тоннами щебня. Заклинание левитации было одним из первых, выученных в школе, но они тренировались, поднимая на уроке перья и учебники. Том знал, что он может поднять свою кровать, если напряжётся, но это был цельный кусок металла. Поднимать тысячу рассыпающихся обломков кирпичей, и асфальта, и битого стекла было совершенно иным испытанием. Как он будет использовать заклинание, если не левитировать кирпичи по одному? Было ли это проблемой намерения или требовалось другое движение палочкой, отличное от «рассечь воздух и взмахнуть»?
Он экспериментировал с различными вариациями заклинаний из первого и второго годов, чтобы заполнить часы между ужином и завтраком. Некоторые из них он научился вызывать невербально, потому что после стольких повторений ему уже не нужны были слова, чтобы фокусировать свой разум на заклятии.
Но какими бы он ни был продуктивным — а он предпочёл быть продуктивным, ведь иначе он бы просто проводил ночи, разглядывая потолок, — некоторая часть его не могла не думать о том, что все усилия были тщетны.
В магической палатке была ванная, которая обеспечивала им нескончаемый достаток чистой воды, но у них был ограниченный запас еды, а единственным человеком в доме, который мог размножать еду и аппарировать, был мистер Пацек, который, в общем-то, частью дома и не являлся.
(Как и сам Том, если на то пошло.)
Том пришёл на защиту от Тёмных искусств напряжённым, без уверенности в себе, которая у него была на всех других предметах, где он, без сомнений, знал, что был лучшим в классе.
Он пошёл сразу в конец очереди, игнорируя толчки и браваду, которой другие слизеринцы скрывали свою неуверенность. Его не волновало, что выскочит к ним, когда они стояли перед шкафом посреди класса. Это, скорее всего, было что-то глупое, банальное и незначительное, вроде сломанной лётной метлы или изображений их матерей, говоривших им, что они незаконнорождённые ублюдки, которые никогда не унаследуют семейные владения.
«Бедолажки», — подумал Том. Было жалко видеть, что их чувство собственного достоинства полностью держалось на их фамилиях.
Том был последним, кто встретился с боггартом.
Он стоял напротив деревянного шифоньера, наблюдая, как распахиваются двойные двери, и своё лицо являет его самый худший страх.
Это не было лицом.
Это была бесформенная груда на полу перед его ногами. Камни, кирпичи и известковый порошок, куски разорванного бетона, обнажающие огромные копья стальной арматуры, словно рёбра выброшенного на берег кита.
«Не так уж это и страшно», — подумал Том, — поднимая палочку и отрабатывая её движения.
Клинк!
Галька соскользнула с верха кучи и откатилась к левому ботинку Тома. Он посмотрел на камешек, и его глаза расширились.
Это была рука, измазанная кровью, покрытая пылью, разгребающая обломки. Бледная кожа, тонкие пальцы, коротко стриженные ногти, скребущие дроблёную кирпичную кладку, чтобы обнажить сплетение белых деревянных планок. Безжизненная рука судорожно копалась в обломках, обнаруживая всё новые куски дерева, разбитые на тонкие щепки, затем грязное оранжевое перо и, наконец, замызганный рваный кусок розовой ткани. Кусок чьей-то одежды — похоже, рукав пальто маленькой девочки, золотистые пуговицы на манжете мерцали под слоем грязи…
Тому не было страшно, когда он смотрел на своего боггарта.
Он был зол.
Он не мог припомнить, чтобы он когда-либо был настолько зол, как в тот момент. Это не было то горькое раздражение, которое он чувствовал, когда его отправляли спать без ужина, или когда его бил учитель за то, что он отвечал на вопрос без очереди. Это был чистый гнев, такая всепоглощающая, ослепляющая ярость, какую он испытал бы, вернувшись на лето в приют Вула и увидев в его комнате какую-то грязную сиротку, раскинувшуюся на его кровати, в грязных ботинках, положенных на одеяло, изучающую его книги, его коллекцию безделушек, все его вещи и мирское имущество…
На тупом боггарте была его форма.
Он забыл, что ему надо было вызвать Ридикулус, придумав что-нибудь смешное, во что его превратить. В тот момент юмор был последним, что занимало его разум.
Том направил палочку на шкаф, и первым заклинанием, о котором он подумал, которое машинально пришло в его руки и разум, было одно, в котором он был уверен, что оно заставит это исчезнуть навсегда.
Он наложил его без раздумий.
Несколько секунд спустя он почувствовал волну жара, поднимающуюся перед ним, как толстое шерстяное одеяло, прижатое к его рту и губам, выдавливающее дыхание из его лёгких. Он услышал пронзительный визг, а затем лязг внутри шкафа, похожий на звук, издаваемый при включении ржавого, полузамёрзшего крана в середине зимы. Он услышал крики детей позади себя, топот их ног, отступающих от костра боггарта, а затем профессор Меррифот крикнула, чтобы все успокоились, отошли назад и вышли в коридор, пока она не разберётся с беспорядком.
Он не хотел, чтобы парты, стоящие за шкафом, загорелись, но возгорание самого шкафа, несомненно, было намеренным.
Когда Меррифот снова привела кабинет в порядок, она похлопала его по плечу и сказала, что раз он был последним, а все остальные уже попробовали, ничего страшного не случилось. Затем она попросила посмотреть его волшебную палочку.
— Зачем? — спросил Том, попутно отряхивая сажу со своей мантии.
— Я бы хотела посмотреть, какое заклинание Вы использовали, — сказала профессор, — раз Вы наложили его невербально.
— А, — сказал Том. Он мог накладывать Люмос, Вингардиум и Силенцио, и он всё ещё работал над Алохомора, но он пока не доходил до точки, когда мог вызывать Инсендио без произнесения заклятия. Ну, видимо, теперь мог. Он опустил руку в карман и вытащил свою палочку. — Вот, пожалуйста.