— Я мог бы тоже поддаться своему любопытству, — вздохнув, сказал мистер Пацек. — Обереги здесь хорошо укреплены, но я не рекомендую заниматься этим где бы то ни было ещё и никогда не в школе, потому что я не хотел бы видеть Вас следующей по пути герра Гриндевальда. Даже если у Вас самые благие намерения и истинная учёная признательность магического естества, Вы не можете ожидать, что другие посмотрят на это так же, — суровая улыбка пересекла его лицо. — Кроме молодого мистера Риддла, конечно.
Он провёл палочкой и наколдовал маленького голубя с бледно-серыми перьями и розовыми лапками. Он покружился над освобождённым стулом мистера Пацека, кивая головой вверх и вниз. Он курлыкнул и почесался, его было невозможно отличить от настоящей птицы.
«Настоящие птицы, — напомнила она себе, — не могут исчезнуть простым Фините Инкантатем. И лучше использовать эту заколдованную птицу, чем настоящую. Я бы не стала делать этого с настоящим животным и никогда — с разумным существом».
Гермиона вытащила свежий свиток пергамента и острый карандаш для интенсивного ведения записей.
Когда Гермиона вернулась в Хогвартс к новому семестру, она начала видеть больше отличий в образовании между ней и другими людьми.
Гермиона любила школу, и ей нравилось изучать и учить новые вещи, особенно когда они касались культуры магии и волшебников. Но в конце концов она училась не ради учебы — ей нужны были отличные оценки, но она также хотела что-то делать со своими знаниями. Она хотела сделать вещи лучше, она хотела улучшить мир, который был её по праву рождения, о чьём существовании она была проинформирована только за несколько месяцев до начала магловской средней школы.
Мистер Пацек изучал магическую теорию, но он следовал вглубь только тех отраслей, которые интересовали его лично. Он был специалистом в защите зданий и конструкций, но его истинной страстью было тонкое ремесло создания волшебных окон и изделий из стекла. В других предметах, вроде защиты от Тёмных искусств, или зельеварения, или травологии, он был не лучше и не хуже среднестатистического волшебника.
Так же, как и ей, Тому нравилось учиться — он был одержим накоплением знаний, — но он предпочитал магические дисциплины, которым мог найти практическое применение. Теми, которым не мог, он пренебрегал: историей магии, прорицаниями, магловедением и полётами на мётлах. (Гермиона понимала, что делает последнее несколько бесполезным: зачем волшебникам учиться катанию на метле, если другие способы магического передвижения были быстрее и не включали в себя нарушения Статута о секретности, когда надо было переместиться за пределы Хогсмида? Не каждому хотелось играть в квиддич. А даже если и хотелось, было лишь семь мест для игроков на каждую команду факультета.)
Высшие оценки были вторичны для Тома в магическом образовании. Его главной причиной для обучения было стремление к самосовершенствованию.
В некотором смысле это волновало её, потому что Том достигал выдающихся результатов как ученик и как волшебник. У него было интуитивное понимание практической магии, в то время как аккуратный и логический разум Гермионы боролся с мелкими деталями — когда до этого доходило, магия не имела смысла. (Почему официальные правила гласили, что нельзя было наколдовать или трансфигурировать волшебные деньги, которые были из золота, но было вполне возможно создавать золото с помощью алхимии? Они создали металлические табакерки на трансфигурации второго года, но почему для одного металла есть ограничение, а у других — нет?)
При всех её способностях стать великим исследователем она понимала, что Том может стать великим новатором. Но она не могла представить Тома Риддла, чьи приоритеты не были бы сконцентрированы на том, чтобы сделать себя лучше или могущественнее. Сама идея Тома Риддла-гуманиста не укладывалась у неё в голове: она просто не могла представить никакую из его версий за таким поведением, помогающего миру, который никогда не дарил ему и капли искренней заботы. Если Том был альтруистичен, за этим должен был стоять скрытый мотив.
(Если Том мог цинично относиться к миру, тогда она могла цинично относиться к Тому. Это был не столько цинизм, сколько… Реализм.)
Кстати о Томе, она едва ли разговаривала с ним. К наступлению весны они виделись всё реже и реже. Казалось, после Рождества он начал заводить всё больше «друзей» среди слизеринцев, и его сторона стола была как никогда многолюдна.
За завтраком она рассматривала Тома и его новых спутников. Они все были мальчиками, и она не помнила некоторые лица с их общих уроков, значит, они, должно быть, не были с четвёртого курса. Когда Том садился, они собирались вокруг него. Без сознательного намерения он оказывался в центре, становился сердцем группы, вокруг которого кольцом собирались мальчики. Они ели, играли в карточные игры за столом, общались между собой, но когда Том поднимал взгляд от книг и уделял одному из них внимание, остальные замолкали.
Это было… Любопытно.
Она не могла решить, как относиться к этому. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что ему это не нравилось — конечно, ему нравились проявления уважения и почтения, но было трудно поверить, что ему нравилось постоянное скопление людей вокруг него, их пустые разговоры в пределах слышимости, раздражающие его бессмысленностью их существования. (Когда Гермиона пыталась поставить себя на место Тома Риддла, она не могла не представлять его злобной и брюзгливой старой черепахой.) Тут и там она видела отблеск раздражения в его глазах: хоть он наверняка заметил, что она наблюдает, он никогда не переводил на неё взгляд.
Утренняя доставка совиной почты прибыла, и в поле её зрения попала масса перьев и ухающих птиц, прервав её шлепками свёрнутых газет, ударяющихся о стол с высоты шести футов, и случайный металлический лязг, когда газета попадала на горячую посуду с овсяной и манной кашами, отправляя половники в полёт над завтракающими учениками.
Лишь несколько человек обратили на это внимание, а вскриков было и того меньше. Большинство рейвенкловцев продолжили читать и есть. Некоторые старшеклассники без комментариев провели палочками с заклинанием исчезновения, чтобы убрать грязь с колен и лиц младшекурсников.
Это считалось обычным утром в Хогвартсе.
— Ой, смотри, — сказала Твайла Эллерби сбоку от Гермионы, пролистывая каталог доставки совиной почтой, полный ярких, движущихся модных фотографий ведьм, кружащихся на месте и посылающих воздушные поцелуи. — В «Шапку-невидимку» пришла весенняя коллекция на этой неделе. Думаю, я заскочу и посмотрю в следующий раз, когда буду в Хогсмиде.
— Да? — спросила Шиван Килмюр, соседка Гермионы по спальне, которая села подле Твайлы и начала смотреть из-за её плеча. — Вроде симпатично. Они не сильно отличаются от прошлогодних — лишь немного меньше вытачек на бёдрах и немного более подогнанные плечи. Ты не можешь просто носить прошлогоднее, перекрасив в цвета сезона? В «Вестнике ведьмы» на прошлой неделе была хорошая статья о чарах окрашивания от мистера Бертрама, и это был бы хороший шанс их использовать.
— В той, что про выходное преображение за сорок восемь часов? Филиппа Бойн — если ты её помнишь, она была твоей партнёршей на травологии на втором курсе — попросила мой экземпляр и не вернула. Знаешь, кажется, она одалживала мои конспекты по защите от Тёмных искусств перед прошлогодними экзаменами и тоже не вернула их, уже очень поздно просить её…
Гермиона слушала разговор вполуха, просматривая свою собственную почту — магловскую газету из Лондона. На первой полосе была статья о недавней серии немецких бомбардировок в Йорке, Эксетере и Бате, число жертв которых превысило тысячу человек. На следующей странице была информация о Национальной службе и обязательной регистрации всех британских мужчин и женщин старше восемнадцати лет{?}[Новый (очередной) акт о Национальной службе был принят 18 декабря 1941 года, подняв верхнюю границу призывного возраста и включив в него женщин].