— Помоги мне, Асель, — с трудом произнес Сигвальд, стуча зубами от озноба. — Мне нельзя… я еще нужен!..
— Сигвальд… Я… Я не знаю, что делать, — тихо сказала она, опустив голову, чтобы воин не видел ее глаз, в которых стояли слезы отчаяния. — Я придумаю что-нибудь! Слышишь?! Ты только держись. Обещай, что не умрешь!
Сигвальд поднял на нее взгляд, в котором отражались боль и усталость. Он хотел было что-то сказать, но лишь шумно выдохнул и прикрыл глаза.
Легкие облачка пыли, поднимаемые ритмичными взмахами метлы над плитами двора храма Дембранда, покружив пару секунд, опускались на то же место, и снова взлетали в воздух, гонимые пучком гибких прутиков. Оди Сизер уже третий час гонял пыль по двору, имитируя уборку территории, хотя на самом деле ему было плевать и на пыль, и на храм, и на самого Дембранда. Последние десять дней он думал только об Асель и побеге, который она обещала ему устроить. Каждый день он тщетно высматривал ее среди посетителей храма, надеясь на то, что это будет последний день, проведенный в этих стенах.
За время своего пребывания в храме инженер и так стал нервным и дерганным, а после случайной встречи со степнячкой стал еще и с маниакальным рвением выискивать тайные знаки и послания там, где их не было и быть не могло.
«Неужели они бросили меня? Ну не может же этого быть! Я не верю, не хочу верить! Так, подумаем еще раз — что Асель хотела мне сказать? — в тысячный раз думал Оди. — Что Сигвальд жив и хочет мне помочь? Или что он в самом деле очень болен? С одной стороны… Но нет же, иначе… Почему они меня бросили?»
Пытаясь отвлечься от невеселых мыслей, Оди с остервенением мел двор, поднимая все более густые клубы пыли, но трудотерапия не помогала. На душе все равно скребли кошки, он чувствовал себя одиноким, забытым и ненужным.
— Брат мой, — на плечо Оди легла рука одного из Братьев Скорби, который внезапно вынырнул из пыльной бури, устроенной молодым монахом.
Инженер перестал мести.
— Брат мой, — повторил монах, покашливая. — Складывайте свой инструмент — вам предстоит отправиться с нами в Бедняцкий квартал для совершения обряда.
Оди склонился в глубоком поклоне и поплелся к сарайчику, волоча метлу за собой. «Наверное, это нехорошо, но я стал любить чужие похороны. Всякий раз, когда кто-нибудь умирает, мне удается выбраться отсюда и сделать глоток свободы… Хотя какой там глоток, понюхать ее разве что. Издали. Может на этот раз удастся улизнуть куда-нибудь? Бедняцкий квартал все же».
Вскоре он вошел в храм, принеся с собой несколько пучков ароматной травы, которую было принято поджигать в помещениях, где лежал покойник. Он слышал всхлипы женщины, очевидно убитой горем родственницы умершего, которые не слишком волновали инженера до тех пор, пока он не подошел ближе и не понял, что женщина, сидящая на скамье в окружении трех Братьев Скорби — Асель.
Оди остановился перед ней как вкопанный, едва не выронив из рук обрядовую траву. Он вглядывался в лицо степнячки и с каждой секундой все отчетливее осознавал, что по ее щекам текут неподдельные слезы. В его голове не укладывалось, что Асель (та самая бесстрашная и решительная Асель) может плакать без серьезной на то причины.
— Успокойся, дитя мое, — говорил один из монахов, поглаживая степнячку по плечу. — Слезами горю не поможешь, все уже свершилось. Расскажи о покойном… то есть о своем муже. Кем он был?
— Он воин! Он так хотел помочь своему другу! — сказала Асель, подняв глаза на уставившегося на нее Оди. — Он сделал все, что мог. И вот я здесь…
— Он погиб, спасая своего друга? Это славная смерть, дитя мое, — торжественно произнес Брат Скорби, но, заметив на себе непонимающий взгляд девушки, поспешил объяснить. — Я понимаю твою скорбь — это страшная утрата. Но ты можешь быть уверена, что твой муж был хорошим слугой Камтанда и душа его после смерти присоединилась к силе и сущности Духа Битвы. Твой муж не исчез во тьме, ему уготована вечная жизнь в единении с великим духом и всем Мирозданием. Он будет хранить живых на поле битвы, обернувшись клинком для безоружного, щитом для бездоспешного. Разве может быть судьба прекраснее?
Асель только мотала головой, шмыгая носом и вытирая слезы рукавами. Судорожные всхлипы сотрясали ее тело, и сейчас она была совершенно непохожа на ту грубоватую браконьерку и авантюристку, которой знал ее Оди.
«Неужели это правда? Асель, Асель! Чертов обет молчания, чертовы монахи! Асель, скажи, что это не так! Он не мог умереть! Скажи, что умер кто-то другой, ну пожалуйста…», — слова комом застревали в горле инженера и сейчас он готов был сделать что угодно, лишь бы услышать, что речь идет не о Сигвальде. Но слезы степнячки говорили инженеру совсем о другом.