Мы не обращали внимания ни на что и ни на кого вокруг. Почти не общались с друзьями. Мы просто наслаждались друг другом, нам никто не был нужен.
Во время сессии мы целыми днями торчали в читальном зале библиотеки. И эти дни я запомню, как лучшие в моей жизни. Юля читала вслух толстые пыльные книги, я, очарованный ее голосом, записывал конспект. Через пару часов не выдерживал, закрывал конспект и запускал свою руку ей под платье. Возбужденные, горячие, бесстыжие, мы доползали до библиотечного туалета, закрывались и занимались любовью. Я зажимал ей рот ладонью, не очень-то успешно приглушая стоны. Выходя из туалета, мы видели, как от нас шарахались начитанные образованные дамы в больших круглых очках в роговой оправе. Чего шарахались? Ведь сто процентов книг, хранящихся в этой библиотеке, как раз об этом — о любви. Правда, возможно, не о любви в туалете. Но какая разница?
Поправив одежду, мы возвращались к толстым пыльным книгам. Еще часа на два. Это был очень эффективный способ подготовки к сдаче экзаменов. Страсть каким-то образом помогала усваивать нуднейшую информацию, которая, как уже тогда интуитивно было понятно, не пригодится мне ни разу в жизни. Вроде теории журналистики. Или права СМИ. Словом, сессии мне давались легко и приятно. Вернее, сначала приятно, а потом легко.
Я очень любил Юлин голос. А Юля — мой. Она все время твердила, что я совершил ошибку, поступив на телекафедру. С моим голосом, по ее мнению, нужно работать только на радио.
Часто перед сном она просила меня побыть для нее голосом из радиоприемника. Просила спеть или почитать ей вслух. Неважно что. Она хотела послушать голос. Я клал ее голову себе на плечо, обнимал, она закрывала глаза. Я читал. Или пел ее любимую колыбельную Моррисси:
Sing me to sleep. Sing me to sleep.
I’m tired and I want to go to bed.
Sing me to sleep. Sing me to sleep.
And then leave me alone.
Don’t feel bad for me. I want you to know:
Deep in the cell of my heart
I will feel so glad to go…
Всю жизнь поражался ее способности так быстро засыпать. В конце первого куплета всегда уже спала. Обидно. Все самое драматичное начиналось во втором.
7
Трамвай вез нас домой ужасно медленно. Полз как черепаха. Хотелось подтолкнуть это гремящее корыто. Хотелось поругаться с водителем. Хотелось выбежать на улицу. Хотелось сделать хоть что-нибудь, лишь бы не сидеть на месте и не молчать. На ближайшей остановке мы сошли.
Минут двадцать шли не разговаривая. Цвет лица у Юли был асфальтовый, серый. На мне лица не было вовсе. Не знаю, сколько раз за эти двадцать минут в моей голове прозвучали слова доктора «вам-придется-потерпеть-до-завтра-снимки-сложные-их-нужно-изучить-внимательнее». Сто? Двести? Тысячу раз? Они повторялись снова и снова. То громче, то тише. Я переставлял эти слова местами, ставил по-разному ударения, думал, что если исковеркать слова, то исковеркаю и смысл всей фразы, но смысл этот не менялся. Смысл, несмотря на дипломатичную формулировку доктора, из которой вроде бы нельзя сделать ни одного точного вывода, не менялся и повергал нас в страшное уныние: с нами что-то не так, происходит что-то плохое. Может, очень плохое. А вдруг вообще самое страшное, что можно себе только вообразить? И это что-то происходит не с тем мужиком в галстуке и в очках на противоположной стороне улицы. Не с тем парнем в наушниках и на велосипеде. Не с той бабушкой, гуляющей с собакой. Не с ментом, вручную переключающим сломавшийся светофор. А с этими двумя ребятами, смотрящими на свои ботинки пустыми грустными глазами. С нами.
Вам-придется-потерпеть-до-завтра-снимки-сложные-их-нужно-изучить-внимательнее. Вам-придется-потерпеть-до-завтра-снимки-сложные-их-нужно-изучить-внимательнее. Вам-придется-потерпеть-до-завтра-снимки-сложные-их-нужно-изучить-внимательнее. Вам-придется-потерпеть-до-завтра-снимки-сложные-их-нужно-изучить-внимательнее. Вам-придется-потерпеть-до-завтра-снимки-сложные-их-нужно-изучить-внимательнее. Вам-придется-потерпеть-до-завтра-снимки-сложные-их-нужно-изучить-внимательнее.
Мы остановились и обнялись, пытаясь хоть как-то справиться с этим колоссальным напряжением:
— Юль, ты кашляешь. У тебя явно нехорошие результаты компьютерной томографии. Иначе они были бы у нас уже на руках. Я вот думаю, а может, это туберкулез?
— Слушай, я тоже иду и думаю про туберкулез. Может, я им в Китае заразилась?
— Но штуковина-то под шеей у тебя вскочила до Китая.
— Да, Ром, до Китая. Но, может, кашель и штуковина вообще никак между собой не связаны?