Вот и мы здесь, среди этих разных людей. Только что заняли свое место в одной на всех очереди. Рядом с нами две женщины. Судя по их внешнему виду, они тут очень давно. Резиденты. Обе в платках и в масках. Одна женщина худая. Другая — полная. Молчат и смотрят на линолеум. Иногда лениво перебрасываются фразами, от которых нам — новичкам — становится как-то не по себе:
— Я когда сюда легла в первый раз, в 98-м, мне два года врач отмерил. А я страшно хотела новый век встретить. Думаю, встречу новый век, а там уж и ладно. Как пойдет. И сколько уже с тех пор прошло? Сколько лет-то? Когда думаю об этом, то вот эти бесконечные сидения в очереди перестают раздражать. Я каждой новой очереди радуюсь. Я все еще ее часть. Вот какие радости-то у меня.
— Пересадку тяжело перенесли?
— Ну так. Были свои нюансы неприятные. А вы?
— А я очень тяжело.
— Мне два раза делали. Стерильный бокс — мой второй дом родной. Моя катакомба. Я в нем смену политических элит пережила. Заходила в бокс в одной стране, выходила — в другой.
— А я все время о курице думаю. Как проснусь, так и думаю о курице. Ни о чем больше и думать не хочется. Мне курица всюду мерещится. Когда лежу, когда хожу, когда лекарства принимаю, в душ иду — курицы всюду.
— О, это у всех так. Нам тут всем почему-то мерещатся курицы иногда. И даже снятся. Наверняка есть какое-то куриное научное объяснение.
Мы с Юлей заинтересовываемся этим куриным феноменом. Теперь уже с не скрываемым любопытством подслушиваем двух дам. Женщины после недолгой паузы продолжают непринужденно беседовать:
— А вы про рекордсмена Диму знаете?
— Это который около тридцати лет тут лежит?
— Да. Как думаете, это байка? Или правда лежит? Тридцать лет — это вызов!
— Насколько я знаю, это не байка. С некоторыми перерывами он тут очень-очень долго лежит. У него какая-то жуткая несвертываемость крови. И жить он может только в больнице. Слушайте, он, говорят, и жену себе здесь нашел. Она с лейкозом попала сюда года четыре назад.
— Жену? Здесь?
— Да. Оба еле дышат, а, говорят, умудряются ругаться. И даже, говорят, дрались как-то раз.
— С ума сойти. Дрались.
— Да.
— Да.
Женщины замолкают. Снова молча смотрят на линолеум.
Нас пригласили в кабинет.
У окна роскошная женщина в белом халате с улыбкой от уха до уха. Весь стол заставлен цветами. На подоконнике закипает вода в электрическом чайнике. А вот уже и вазочка с шоколадными конфетами откуда-то взялась. У нас ощущение, что мы не на приеме у врача-онколога, а на летних каникулах у бабушки. Когда Антонина Андреевна заговорит, появится другое ощущение. Мы не у бабушки. Мы герои из добрых советских комедий. Даже если она сейчас подпишет смертный приговор, мы в это не поверим. Ее живой, очаровательный и по-домашнему уютный голос сбил нас с толку: где мы? Это точно больница? На ней — белый халат. На нас — бахилы. Значит, больница.
Но больше в этом кабинете больницу ничего не выдавало:
— Ребята, чуть попроще лица. Марианна все про вас рассказала. Теперь расскажите и вы.
— Меня зовут Юля…
— Да нет, это я знаю. Мне бы взглянуть на твои бумаги.
Юля протянула снимок и бумагу с заключением врача. Антонина Андреевна ровно на секунду подняла снимок на свет. Столько же она читала заключение:
— Теперь покажи мне свою красивую шею, милая. Так. Так-так. Подними подбородочек. Ну понятно. Вот мы и познакомились поближе.
— Поближе?
— Ближе некуда, родная моя. Видишь вот это большое белое пятно на снимке?
— Вижу.
— Это конгломерат увеличенных лимфоузлов. Слева над ключицей — тоже увеличенный лимфоузел, благодаря которому ты поняла, что происходит что-то неладное. План очень простой: в течение недели тебе придется практически пожить у нас. Ты сдашь анализы, мы проведем гистологическое исследование этого надключичного лимфоузла. И тогда все будет понятно наверняка. Но если тебе интересно мое мнение, то я уже сейчас понимаю, что с тобой.