— Юль, сломай мне, пожалуйста, тоже палец. Пока мы тут. Пока доктор рядом. Сразу наложим гипс и мне. А то я себе этого не прощу никогда в жизни.
— А можно лучше тебе нос сломать?
— Нос нельзя. Он тогда будет еще кривее. А я лицом работаю. Давай палец. На счет три. Ладно? Один, два, три. Ломай!
— Пойдем домой. Ты три недели готовишь еду, убираешься и гуляешь с собакой.
— Ты так дешево ценишь свой палец?
— А ты думаешь, если я сломаю твой, моему пальцу будет от этого лучше?
— Я думаю, мой палец теперь должен твоему пальцу. Это как минимум. Ох.
— Мы женаты всего ничего, а ты меня уже калечишь!
— Бронзовую свадьбу отметим в реанимации.
— Хорошо, что рука левая. Тебе повезло, Ром. Иначе пришлось бы с тобой судиться. И нас бы пригласили на телевизионное шоу с крикливым ведущим. Тема шоу «Самое нелепое избиение жены. За что известный журналист сломал палец своей возлюбленной? Скандальное расследование».
Мы вернулись домой. И первым делом разрисовали гипс разноцветными фломастерами дурацкими непристойными надписями и рисунками:
— Юль, я знаю еще одну историю про пальцы.
— Такую же страшную?
— Даже страшнее. Еще хуже!
— Расскажи.
— В Киеве на Майдане есть «Макдоналдс». Ты помнишь. И там одно время туалеты были бесплатные. Местные панки ими пользовались всегда. Но потом туалеты эти закрыли, чтобы панки не ходили, людей не отпугивали и грязь не оставляли. Воспользоваться туалетами можно было, только купив что-нибудь поесть: тебе вместе с едой выдают чек, на котором написан код от туалетной двери. Панки, разумеется, от такой наглости пришли в ярость, рассвирепели. И решили жестоко отомстить администрации «Макдоналдса». Они отрезали пальцы пластмассовому Рональду Макдональду. И десять дней подряд подкидывали по одному пальцу в разные места в «Макдоналдсе», в том числе в еду посетителям. Ты, кстати, не голодна?
— Голодна. Ром, я надеюсь, это самое страшное, что с нами произошло. Следующий страшный опыт — это только смерть через сорок лет.
— Через пятьдесят.
— С тобой? Пятьдесят? Издеваешься?
25
Десятки раз мы проезжали мимо этого гигантского здания на Каширском шоссе. Мы знали, что место, мягко говоря, невеселое. Знали, что внутри происходит какая-то совсем другая, неведомая для большинства людей жизнь. Но мы и предположить не могли, что когда-нибудь сами станем ее частью. Голова всегда на рефлекторном уровне отворачивалась от этой башни, нога на том же уровне сильнее давила на педаль газа: уехать, не видеть, не знать.
Теперь рефлексы пришлось подавить. Мы припарковались на стоянке недалеко от главного входа, подошли к зданию вплотную и подняли головы, стараясь охватить взглядом всю башню целиком. Вблизи она казалась еще больше. И еще страшнее. Здание онкологического центра имени Блохина напоминало то ли робота-трансформера из голливудского фильма, то ли замок черного мага из дурных фантастических книг, то ли высотную гостиницу в тоталитарном Пхеньяне. Сотрудники онкоцентра имени Блохина горько шутят, называя это место Блохинвальдом. И шутка эта очень точная. Вовсе даже и не шутка. У этой архитектуры нет души, к этим стенам страшно прикасаться, от этого цвета тут же начинает раскалываться голова, от грязного бетона и почерневших стекол хочется только бежать, бежать быстро, не оглядываясь. Но бежать нельзя. Нужно за волосы — пока они еще есть — тащить себя внутрь. Внутри, хотя в это и невозможно поверить, — спасение.
Первое, что чувствуешь, оказавшись внутри, — это то, что вот теперь ты, дружок, точно болен. Все нормальное, обычное, приятное, живое осталась где-то там, снаружи. Внутри же все будет происходить по особенным правилам, в особенной атмосфере, с особым ритмом. Это точно не будет иметь ничего общего с прежней жизнью. И эти правила, и эта атмосфера, и этот ритм, кажется, вообще никак не могут быть совместимы со здоровьем. Здесь болезнь висит в воздухе. Стены, полы, потолки, двери, лифты, люстры, люди — все болеет. И даже не столько раком, сколько беспросветным отчаянием, безысходностью. Человека, впервые оказавшегося на Каширке, это поражает и прибивает к стене: как же лечить смертельно опасную болезнь можно в месте, которое меньше всего на свете похоже на то, где тебе помогут выжить?
Каширка лишена счастья и покоя. Теперь и Юля лишена этого, теперь она часть этой страшной болезни, часть этого мира мрачных, медленно передвигающихся и тяжело дышащих людей с зелеными лицами. Тысячи-тысячи-тысячи-тысячи жертв онкологии на двадцати трех этажах дома-монстра не оставляют никаких иллюзий, но рождают вопросы: разве здесь — в месте, которое так сильно напоминает человеку о мучительной смерти, — можно стать здоровым? Разве страх и серость должны быть обязательными спутниками ракового корпуса? Разве весь этот больничный ужас не играет на руку коварному раку? Время остановилось. Замерло. Спешить здесь нельзя. Даже если захочешь, не получится. Поэтому лучше сразу настроиться на то, что ты никуда не торопишься. Ты здесь надолго.